— Почему? — сестра Лукреция подумала: «почему я не удивлена?», наклонила свечу, огненная бабочка затрепетала от сквозняка. — Рождество — самый прекрасный праздник на земле, а у Дэнми — самый прекрасный голос…

— На земле? Слишком прекрасный и слишком грустный для Рождества.

— Он расстроится.

— Не бойтесь, плакать Дэнми не умеет, так же как и улыбаться.

— Вы ненавидите Дэнми, — слова обжигали, как воск.

— Ненавижу? — священник задумался на секунду и вновь взглянул на витраж, словно святой Георгий мог объяснить, — да, чувство недостойное человека, но это правда: я боюсь и поэтому ненавижу Дэнми.

— Но почему? — сестра Лукреция почувствовала себя беспомощной и обманутой.

— «Почему»? Разве вы так и не поняли? — Лукреция понимала, но хотелось, чтобы ударили, сказали, расколдовали. — Та девочка, Анна, весной… и Эргино… разве вы не поняли, кто убил их? Бездонное зло в его черно-синих глазах… в нем — дьявол…

Сестра Лукреция задрожала, как от ветра, села на пол, сцепила похолодевшие руки.

— Ведь вы знали, догадывались? — отец Спинелло сел рядом с ней на каменные плиты, которым сотни лет, вот еще одна тайна. Сестра Лукреция кивнула.

— Не плачьте, — сказал отец Спинелло, словно вины ее не было никакой, не находила она его, не была влюблена… — Позовите его, мы спросим, а там решим, что делать дальше, как жить.

— Дэнми! — крикнула она сквозь слезы, сквозь мрамор и камень, сквозь ветер и снег, будто звала не мальчика — Бога; мальчик у лестницы вздрогнул. Услышал и перестал смеяться, посмотрел в небо, потом на свои руки, одежду, стряхнул снег и вошел. Лицо его разрумянилось от мороза и бега, на ресницах и в волосах сияли снежинки, будто кто-то осыпал его лепестками белых роз.

— Сестра Лукреция? Вы звали меня, — он нашел ее взглядом, не удивился, что она зареванная и на полу, — отец Спинелло, добрый вечер.

— Здравствуй, Дэнми, прикрой двери, пожалуйста, и присядь, нам нужно поговорить.

Дэнми закрыл двери, они были тяжелыми, как время, и сел на переднюю скамью.

— Говорите, — и казалось, что в храме стало темнее, и источник тьмы — его глаза.

— Дэнми, ты не боишься церкви?

Дэнми посмотрел в расписанный потолок и ответил:

— Нет.

Отец Спинелло смотрел на него секунды, и слышно было, как они отстукивают в тишине.

— Мы с епископом посоветовались и решили, что ты не будешь петь в церкви на Рождество, Дэнми.

— Почему? — спросил мальчик, сидел он спокойно, руки на коленях, ангел, а не ребенок.

— Мальчик с черной душой не может прославлять Христа, — вдруг — опять «вдруг», но это наша история подходит к концу, — вдруг словно ветер пронесся над свечами, они все затрепетали, и половина погасла, пол покрылся инеем, сестра Лукреция вскрикнула от ужаса. Лицо отца Спинелло исказилось, он схватился за горло. Дэнми встал, и тень его поползла по стенам церкви, ломаясь о колонны, исполинская, как башня; тень все росла и росла, будто стремилась заполнить собой каждый уголок.

— Что вы знаете о душе? — прошипел Дэнми. — Вы, старый человек, в чем меня обвиняете?

И сжал кулаки.

— Анна, — прохрипел отец Спинелло, — весной… ты убил девочку, обесчестил и убил.

— Да! — закричал Дэнми, от голоса его что-то упало и зазвенело. — А зачем она на меня так смотрела? Мне было больно, было плохо, но это моя боль, она мне понятна, она моя — порезы от звезд, холод, чернота, а она смотрела, и боль уходила, и я становился слабым, и я убил ее, я защищался. Она бы превратила меня в…

— Обычного человека, она любила тебя, Дэнми, — мягко, как больному, проговорила сестра Лукреция. Дэнми повернулся к ней, каблуки его обуви заскрипели. И тут сестра Лукреция увидела, что он улыбается — ей: красные губы, черный взгляд; злоба и похоть стояли за этой улыбкой, как за гримом, но голова кружилась, будто от сильного запаха лилий, хотелось идти на зов, забыть свое имя…

— А Эргино? — отец Спинелло рухнул на пол, схватился за скамью. Дэнми даже не смотрел на него, но убивал.

— Эргино начал каяться, — и шагнул к монахине, улыбнулся вновь, протянул к ней руки. — Ведь вы тоже любите меня, — прошептал, и лицо его оказалось так близко, вдруг такое взрослое и такое прекрасное, и глаза бездонные, черно-синие, — но ваша любовь причиняет боль вам, и мне… мне нравится… Лукреция, иди ко мне, будь со мной…

Монахиня закрыла лицо руками, зажмурила глаза, закричала:

— Прочь, дьявол! Вон, вон из этого мира!

Дэнми словно ударили со всей силы, улыбка сползла с лица, лицо побледнело. Он оказался вдруг не рядом, а далеко, в тени колонн, и тянул свои тонкие белые руки, совсем ребенок.