— Кто там? — будто звонили в дверь.

— Детектив Полански, — ответил ему приятный мужской голос, — а ты, наверное, Хьюго?

— Да, — сказал Хьюго, — только я вас не знаю, детектив.

— Я тебя знаю тоже только по фотографиям. Твоя мама дома.

— Да, но она…

— Спит уже, наверное. Я приношу свои извинения, что позвонил так поздно. А почему ты не спишь, Хьюго? Тебе ведь завтра в школу?

— Мне разрешают. Я учусь нормально. Что-то случилось с папой? — голос у Полански был по-настоящему хороший, как у положительных капитанов космических кораблей из старого детского кино, поэтому Хьюго не хамил.

— В общем, да. Я могу к вам приехать завтра утром?

— Да, только скажите сейчас, а то мне страшно.

Но детектив Полански не сказал; «тогда приезжайте пораньше, — попросил Хьюго, — скажете, пока я в школу не уйду»; «хорошо, в семь утра сойдет?» — спросил детектив; «да, да»; потом детектив положил трубку; Хьюго услышал, как у него стучат зубы, — камин совсем погас; из ванной вышла мама. «Хьюго, будешь чаю?» «мам, беда». Она ничего не разбила, не уронила, не закричала, просто пребольно стиснула ему ладонь, испачкалась в его крови и не заметила; из-под старых порезов тоже проступила кровь; они разожгли снова камин, сели в свои кресла и сидели так; мама в шесть утра переоделась из пледа и пеньюара в свитер и шерстяную узкую юбку по колено, собрала волосы в хвост, стала похожа на студентку с архитектурного; Хьюго перелез в свои узкие штаны с подтяжками и разноцветный свитер: коричневый с синим, желтым и зеленым — такая смешанная пряжа. В семь позвонили в дверь. «Не обманул», — подумал Хьюго.

Детектив был невысокий, стройный, молодой; темноволосый, темноглазый; «молодой» — не значит совсем молодой, а есть люди, которым повезло, и они застряли в каком-то возрасте, так что им теперь всегда двадцать семь лет; хоть сорок, хоть сто; мутанты, люди Икс; одет в куртку с меховым капюшоном, в хорошие темные облегающие джинсы; такие парни обычно наследные европейские принцы, покоряют Монблан и возглавляют фонд защиты прав животных. Сварили дружно кофе; «с сахаром, сливками, зефиром, виски?»; корзиночка с печеньем — бисквит, карамель, сверху молочный шоколад — у Хьюго ойкнуло: печенье было из кондитерской Кинселла; «яичницу, омлет, бутерброды?» — спросила мама, но никому не захотелось; детектив глотнул кофе и начал наконец:

— Юстас Хорнби — ваш муж, мадам Консуэло? Вы знаете, чем он занимается, в чем суть его работы?

Мама ответила про бизнес: покупают компании, что-то в них переделывают, чтобы были рентабельными, продают.

— А ты, Хьюго?

Хьюго сказал, что знает то же самое.

— Юстас Хорнби — очень известный грабитель, причем его интересуют и частные дома, и банки, и музеи. Известный и великий в своем роде. Мы очень давно охотимся за ним и его командой; действительно долго, около двадцати лет, так что я уже третий следователь по его делу; и вот вчера их поймали при попытке ограбления банка — при ограблении они убили трех челочек из охраны. Это не первые их убийства, кстати: они довольно безжалостны, убивали за свою историю и заложников, и прохожих шальной пулей…

Хьюго с мамой смотрели на него, как на внезапное солнечное затмение.

— Мам, ты знала? — спросил Хьюго, будто детектива и не было в их кухне.

— Нет, а ты?

— И я нет. Что же делать? — повернулся Хьюго к детективу.

— Просто сохранять спокойствие. Я специально приехал рассказать вам лично — чтобы посмотреть, знали вы или нет; вы не знали. Вы не виноваты ни в чем. Эта картина в гостиной — Тулуз-Лотрек; ее привез однажды Юстас?

— Нет, — сказала мама, — это моя. Я купила ее еще до замужества.

— Извините, — сказал детектив. — Профессиональное. Вам есть на что жить?

— Да, — сказала мама, — у меня есть свои деньги. Я пела в опере до замужества, и мне идут проценты с записей.

— Я знаю, — сказал Полански. — Я даже слушал ваши записи, мне понравилось, я даже, пожалуй, отличу вас от Нетребко и Каллас. Это хорошо, что вы можете жить дальше сами. Я рад, правда. Вас не тронут. Раз вы не знали, вас до суда никто не побеспокоит.

— Я ничего не скажу, — сказала мама. — Можно? Я ничего не запомнила, кто, когда и куда уезжал, правда, мы просто были счастливы.

— А ты, Хьюго? — повернулся к мальчику детектив. — Что будешь делать?

— Не знаю, — сказал тихо Хьюго. — Попытаюсь жить как обычно. Это возможно? Мне можно идти в школу?

— Иди, конечно.

Хьюго поднялся в свою комнату, посмотрел на рисунки — и руки его, порезанные, заболели, заныли, как перед затяжным дождем. Оглянулся — на пороге стоял детектив.

— Невероятные, — тот рассмотрел рисунки, закачал головой. — Просто супер. Ты можешь зарабатывать этим на жизнь. Я тоже обожал в детстве комиксы, правда, марвеловские.

— А сейчас?

— Некогда. Я даже книг не читаю, газеты только — ищу в них знаки. Этот парень похож на тебя — вот этот, с ножами вместо рук.

— Это я и есть. Его зовут как меня: Яго.

— Из Шекспира?

— Да. Коварство и любовь. Меченосец. А это его друзья: парень-резина: если ему надо выключить свет, достаточно просто протянуть руку она тянется и тянется, и из кресла вставать не надо…

— Н-да, удобно. А этот? Под ним пол расплавился…

Это его братишка — серная кислота. А это Патрик: он стальное сверкающее насекомое, у него яркие крылья, усики, глаза фасетчатые; а в жизни, в школе, он серенький такой; а это Энди — огонь.