— Объявляю… сугробинской волости селу Калинову… — сказалъ онъ, показывая рукой въ блой перчатк, съ прорваннымъ указательнымъ пальцемъ, въ бумажку. — Крестьянинъ сугробинской волости, села Калинова… Иванъ Родионовъ Стёжкинъ… убитъ на пол сраженiя… въ сiю кровопролитную войну за вру — царя — отечество и былъ награжденъ за храбрость георгiевскимъ крестомъ! И приказано препроводить этотъ крестъ на родину, чтобы вс знали… передать отцу-матери… какъ приказано въ препроводительной бумаг. И вотъ передаю передъ Божьимъ храмомъ!..

Урядникъ сунулъ руку за бортъ кителя, который никакъ не хотлъ отстегнуться, и досталъ конвертикъ. Неслушающимися пальцами въ перчаткахъ отвернулъ уголокъ и вынулъ серебряный крестъ на ленточк.

— Возьми… прими, Стёжкинъ. Должонъ сказать… — и тутъ показалось уряднику, что сейчасъ-то вотъ онъ и скажетъ придуманное, и сказать надо, — что твой сынъ показъ примръ… въ сiю кровопролитную войну, что…

Урядникъ взглянулъ на бабу и остановился. Она закричала въ голосъ и стала дергать съ себя платокъ. И онъ закончилъ:

— Вотъ прими… крестъ.

Протянулъ крестъ кузнецу и увидалъ, что защуренный глазъ сочится. Закаталъ портфель, надлъ фуражку, пошелъ было къ лошади — и вспомнилъ:

— Да… роспишись въ полученiи.

Кузнецъ держалъ крестъ за ленточку, словно недоумвалъ, что теперь надо длать.

— Роспишись, — повторялъ урядникъ, доставая бумажку.

— Не умю… неграмотный.

— Ну, приложь руку…

Почеркалъ на бумажк и прочиталъ: „Означенный крестъ за убитаго сына Ивана принялъ крестьянинъ сугробинской волости села Калинова“.

— Прикладай руку… становь крестъ, староста удостовритъ.

Большая, пгая отъ ожоговъ, рука кузнеца ерзала по бумаг, перышко моталось и крутилось въ несгибающихся пальцахъ. Кузнецъ тяжело дышалъ, силясь удержать руку, а тутъ на бумагу упала со лба тяжелая капля, растеклись въ ней четкiя буквы и поползло фiолетовое пятно. Тогда урядникъ взялъ руку и направилъ.

— Ну, веди… — провелъ онъ его рукой сверху внизъ.

Черная рука колотила по бумаг и роняла чернила.

— Всю бумагу мн… э… Староста, роспишись за безграмотствомъ.

Кузнецъ отошелъ, вытирая рукавомъ потъ. Народъ сталъ расходиться. Матрена сидла на трав, трясла головой въ руки и причитала. Глядли на нее бабы. Глядлъ стражникъ… Ушелъ батюшка. Стало слышно, какъ ворковали на крыш сарая голуби.

— Давай! — крикнулъ урядникъ, сунулъ за голенище портфель и вскочилъ въ своего гндого.

— Ну, прощевай, Матвй Данилычъ… господинъ урядникъ… А я-то думалъ — Веселаго чего намъ привезъ… сказалъ староста, довольный, что обошлось.

— Веселаго въ Весел'oв поискать надо, — озабоченно сказалъ урядникъ. — Не моего участка. Теперь на Кащеево…

И вытянулъ гндого нагайкой. За нимъ потрусилъ стражникъ на чаломъ. Осталась позади тихая церковная лужайка, на которую теперь пробирались гуси…

„Нтъ, не такъ… не такъ“, — тревожно думалъ урядникъ, спускаясь съ калиноваго бугра.

Заботило, что вышло совсмъ не такъ, какъ хотлось, — не такъ торжественно. Хорошо складывалось въ голов, когда скакали въ Калиново, были такiя замчательныя слова.

Вылетли изъ головы, а вотъ теперь опять появились. Надо было сказать: „геройскимъ подвигомъ положилъ свою жизнь на пол сраженiя въ сiю кровопролитную войну за вру — Царя — отечество“! Не сказалъ! „Все перепуталъ, все только про сугробинскую волость да про Калиново“…

И еще припомнилъ, — и стало особенно досадно, — что не сказалъ: „вручаю вамъ, престарлые родители, чтобы былъ замчательный примръ всмъ односельчанамъ, какой былъ у васъ сынъ герой!“

И еще подумалъ: „надо было съ батюшкой посовтоваться, можетъ быть, поблаговстили бы. Было-бъ куда торжественнй. И храбрй надо было говорить, а то совсмъ скучно“. Онъ остановилъ гндого и подождалъ стражника.

— Какъ, Ложкинъ… ладно вышло?

— Скушно… — сказалъ стражникъ.

— Какъ, скушно?! Много ты понимаешь!

Теперь стало ясно совсмъ — не было торжества.

Подъ долгимъ бугромъ, гд дорога давала отводъ въ Кащеево, въ заросляхъ осинника и калины, стражникъ придержалъ лошадь.

— Чалый захромалъ, Матвй Данилычъ!

— Ну, чего? — прiостановилъ гндого совсмъ разстроившiйся урядникъ.

— Отпустите, итить не можетъ… заскся… — сказалъ стражникъ уныло.

— Вотъ, ворона зеленая! Какъ же я могу тебя отпустить?! Нтъ, не могу отпустить… Разъ теб назначено хать…