Шрифт:
– Этот? Да ты что? Он ведь нашему Лешке ровесник, рано бы ему…
– Вот не знаю, может быть досрочно учили какому лиходейству… А только и его, и тех, кто рядом был, я желе-езно учуял… Мы-то думали, что его в Москве сберегают или еще где…
– Ну… И что?.. А он?..
– А он – недалече. Разумею – в Питере!
– Вот так номер – лег и помер! А как же?..
– А так же! Как раз здесь, возле нашего, его найти труднее всего. Они грамотно сообразили… Да вишь, сротозейничали…
– Петр Силыч, Лешка-то… Раз они в Питере хозяйничают, так не ровен час – Лешку с Леной разыщут. Из Лены – какой боец?.. Опасно… Петр…
– Это – вряд ли, успокойся. Там никто не хозяйничает, ни они, ни наши. Как раз – если внимание проявить, суетиться вокруг – легче отыщут. Чет со своими не должны бы ушами хлопать, а и близко крутиться – нельзя.
– Как же не должны, когда этого прохлопали?
– Сказано тебе – место темное, невидное! Да погоди ты!.. Подумать надо.
– Думай. Я ли мешаю? А только думка твоя – из-за горы видать. Ты, никак, судьбу обогнуть задумал? Скажи, Петр Силыч, угадала я? А?
– Да-к… Ну ты ведьма изрядная… Да. – Дядя Петя попытался рассмеяться, но у него не вышло ничего, только прыгнул вверх-вниз кадык по жирной шее да колыхнулся живот впустую…
– Не знаю, кто так сказал, а меня задело, запомнилось: «Все живое хочет жить». И я хочу. Вот, казалось бы, все изведал, опробовал, все испытал… И смерти, слышь, Федоровна, смерти не боюсь… а боюсь жизнь утратить. Так привольно сердцу: дышать, любить… Чаи вот с тобою распивать…
«Судьбу обогнуть»… Сие невозможно, так уж определено, что никому невозможно. А все же я попробую. Всего делов – разыскать выродка, пока не вырос, и уничтожить. Его жизнь – наша смерть. И наоборот. И тогда и нам, и людишкам легче заживется… И Лешку убережем…
– Так ведь и Лешка, когда в силу войдет, постоит за себя. Или нет?
– Откуда я знаю? Должен бы… Ладно, сегодня уж давай не будем никого искать… И не завтра жизнь наша кончается. Поглядим еще на белый свет. Давай, наливай по последней, да пойду домой, да выцежу смородиновой стакан да спать лягу. На сутки, не меньше. А все же час с четвертью! Есть еще силенки! Ну-ка из молодых кто попробуй!
– Да могуч, могуч ты у нас! Весь плетень давеча разломал, дискотеку в клубе разогнал, дорога, небось, в глазах двоилась!..
– Был грех, что теперь тыкать… А вот Мурман у меня – что отчебучил, если уж о Лешке вспоминать…
– Ну-ну-ну, да успеешь встать… И что?.. – Ирина Федоровна часами готова была разговаривать о неродном ей внуке-прануке, любимом Лешеньке. – Ты сиди, смородиновой и я тебе поднесу, не хуже вашей… Теперь такой запас – в год не истребишь.
Она махнула рукой, и на скатерти явился запотелый графинчик, два граненых стакашка-сотки, блюдечко с солеными рыжиками, две вилки.
– Давно бы так! Посуда мелковата…
– В самый раз посуда. Ну так что Мурман?
– Разыскал он где-то в сарае старый Лешкин кед либо красовок, как он у них называется? Вот, значит, притаранил его в дом, на подстилку к себе положил, туда же яблоко упер, перед кедом поставил, вроде угощает, а сам рядом с подстилкой лежит, охраняет. Я увидел, подхожу: что, мол, дурью маешься, а сам руку к этой Лешкиной детской обувке протягиваю… Как зарычит Мурман, как оскалится! – Старики дружно залились радостным смехом.
– Ну а ты что?
– Ну, вздрогнули!
– На доброе здоровье… рыжичков…
– А что я? Попинал его… фу-ух, хороша-а… но слабенько, сугубо для воспитания, чтобы чувствовал хозяина… скоро, говорю, на каникулы приедет, будете на санках кататься. Так веришь, нет: побежал в сени, шлею приносит, какой его за Лешкины санки цепляли… И поскуливает. Небось думает, что если его запречь, то сразу и Лешка объявится. На ноябрьские приедут, ничего не писали?
– Ничего. Я звала, может и приедут…
Лешка сошел на полустанке Мосино, в пяти километрах от деревни Черная, походил минут двадцать в ожидании попутки, маршрутного автобуса, частника, черта в табакерке… и не дождавшись двинулся пешком. Десять вечера, но еще светло, хотя в Псковской губернии белых ночей не бывает… С каждым шагом настроение у Лешки падало: все эти похороны, поминки, свечи, причитания… Вот бы баба Ира подольше пожила, бодрейшая ведь старуха!.. Дядя Петя, который теперь оказался – папа, тоже был куда как бодр, особенно под банкой, но его не так и жалко… А вот прабабка… Держись, родненькая, живи…