Старуха отсморкалась, утерла глаза и побежала в сени за водой – в самовар долить.

– …Вот что, Лешенька, если край придет, я постараюсь им сначала по-хорошему все это объяснить, может они и склонятся к здравому рассудку. А может, ничего этого и не понадобится. Но сам пока не признавайся – сразу без уважения отнесутся.

– Слушай, а Сфинкс, что, не считается?

– Так они – нежить, хоть и Древние. А потребна кровь живая.

– Кстати, вот ты рассказывала сегодня… Какой смысл перед людь… дишками изображать нетронутого сфинкса, аварии… И вообще прятаться от них? Они ведь слишком слабы для нас, да и для них? Или я чего не знаю?

– Так издревле повелось, еще до меня. Силыч, батюшка твой, объяснял вроде, по всей науке, да непонятно, и не упомню я… Если бы мы открыто жили, то, во-первых, друг друга бы куда чаще истребляли, а во-вторых, тех бы чаще видели – опять резня. А в третьих – людишки рано или поздно количеством бы взяли, потому что злобы и зависти им не занимать ни у нас, ни у тех. Вот, скажем, живет колдун тысячу лет, и все окружающие знают про его колдовское естество. Обязательно найдется, кто не просто позавидует, а и собой рискнет, чтобы насолить за силу и долголетие против своего убожества: пырнет ножом, либо стрельнет, либо еще как исподтишка, неожиданно… Душой не переносят они меж себя тех, кто навеки и от рождения выше их, хоть нас, хоть своих, людского племени. Одним словом, таков обычай: жить среди них, а при этом без нужды не высовываться.

– Ну а если – на секунду предположим – всех людей на планете извести как класс? Под корень?

– О замахнулся! То тогда и мы выцветем вслед за ними. А уж те и подавно: они напрямую свои силы от людишек берут, от их гадостной натуры. Чем хуже человечек, тем им полезнее, удойнее.

– Да?.. Странно все это. Сами презираем, попираем, а сами без них не можем.

– Без людишек-то? Так уж заведено. Вон ты тоже дня не можешь без мяса либо птицы прожить.

– Могу. Хоть два, хоть три дня. Но не хочу.

– Ну вот, сам же все и объяснил. Аленку с собой возьми.

– И Мурмана, и Аленку. Но ты тоже обещала быть на собрании!

– Конечно, Лешенька, а как же! За спиной встану, берегиней твоей буду.

– По-моему, кто-то пришел.

– Нет, Лешенька, Ряшка сразу бы… О… и впрямь залаяла. Лешенька! А ведь вроде как в тебе сила стучится, себя проявляет… Иду, иду!.. Надо же, раньше всех почуял…

Леха прислушался… Нет, все-таки бабка у него – прикольная старуха: то у нее дребезжащий тенор, какой и положен колдунье, перемоловшей на своем пути сотни и сотни лет, а то вдруг – гладкий оперный бас прорежется, вот как сейчас, и все абсолютно естественно и легко, как у этой… Забыл. Мама иногда ставила ему допотопные советские пластинки, с целью приобщить, дать представление о молодежной культуре прежних поколений, да не в коня корм: старая музыка – полный отстой на ужасном звуке, а больше ничего. Но эта ацтекская индеанка, певица, ему понравилась как раз невероятными голосовыми переливами…

– Ну и что там, бабушка, «черную метку» прислали?

– Нет, на сборище зовут, они его теперь называют «вече». Смех и грех. В дом дяди Пети надо идти, то есть на самом деле – он уже твой дом. Уж прости, я вместо тебя распорядилась насчет места, при нем всегда так было, там все сборища проводили..

– Нет проблем. Обычай – он деспот не только меж людей. А как оно, вече, официально называется? Или раньше называлось? Шабаш?

– Что ты! Шабаш – это у тех, они на нем своему Сатане поклоняются, задницу ему лижут. Так и называется: вече. Силыч иной раз синклитом обзывал, не знаю, по-каковски это, по-шумерски, что ли…

– А если кто вдруг перепутает и к альтернативникам попадет? Наш, к примеру, на шабаше окажется? Или наоборот?

– Бывает, редко конечно, что обманом завлекут… На шмотья сразу и порвут. И рвали. И с ними так же поступают, если они попадутся.

– А шпионы бывают? Ну разведчики, засланные казачки?

– Никогда. Это не смешивается, либо – там, либо – здесь. Невысокая нечисть – она да, кто особенно речью и разумом не владеет, – Лихоманка, скажем, нетопыри, – да, такое случается: сейчас нам служит, а завтра тем. Или людишки, они могут. Или Древние, вот хоть твою Аленку возьми. Но Древние – особь статья. А в целом – куда прислонился, оттуда обратной дороги нет.

– Смешно.

– Вот-вот. Думаю, не до смеха нам будет, но… Землей и небом клянусь, остатками своей жизни клянусь: ежели они там вздумают… – Бабка запнулась накатившей внезапно яростью, когти кривыми тусклыми клинками скрестились, застыли перед почерневшим ликом ее, глазки вспыхнули резким зеленым светом.

– С остатками твоей жизни, баб Ира, мы легко и натурально встретим рассвет четвертого тысячелетия, проводив третье, так что ты ими не разбрасывайся. Опекай мою спину, почесывай ее и нашептывай на ухо мудрые советы, а в остальном – авось прорвемся. Ты Мурмана покормила?

– Когда? После тебя уже? Покидала ошметков, да ему ведь в прорву не накидаешься, его на охоту водить надо.

– Закончится тус – в лес его свожу, разомнется. Ну как я? Ничего, что небритый?

– Да разве ж ты бреешься?.. Ничего не видно. Рубашка, штаны чистые – и ладно. Но штаны тебе великоваты, худой ты больно.

– Это стиль такой.

– Разве? Стиляги, помнится мне, по крайней мере наши, деревенские, иначе одевались: пиджачище – во, брючки узенькие… Ну, Васятка, за главного остаешься, молока я тебе налила. Если что – к Гавриловым беги, они приютят.