Тарас засмеялся.

– В тебе, Леонид, погиб сотрудник спецслужб.

– А в тебе – попрошайка. С такими умениями просить милостыню, можно было бы прилично зарабатывать, стоя на паперти.

Тарас посмотрел на Леонида с такой жалостью, с таким состраданием, что у того мгновенно злоба прошла и он, извинившись, вышел из парилки. Вышли вслед за ним и все мы. Кто-то под душ встал холодный, кто-то в бассейн забрался.

Узнав, что муж Любы Устименко едет в Москву, Тарас напросился к нему в машину. Леонид с трудом переносивший его присутствие (для всех это было очевидно), стал вдруг уговаривать его остаться.

– Ты что, обиделся? Возненавидел?

– Нет. Я тебя люблю и очень за тебя переживаю. Дом посмотрел, в футбол поиграл, в баньке попарился, тебя повидал. Пить я не пью, да и надо к работе готовиться.

– Я тогда тебя провожу.

И они пошли пешком до поворота, машина медленно поехала за ними.

– Сволочи. Никто не звонит, я всем звонить должен, – начал Леонид. – И в гости из тридцати приглашенных приехало только пятеро. К себе все зовут, как девочку по вызову. За б…дь уже считают. Я им тоже звонить перестану. Если меня знать не хотят, то и мне никто не нужен.

– Помнишь, в скверике ГИТИСа, ты своему отцу представлял бывших сокурсников?

– Ну?

– Представлял и меня. Представляя, ты сказал: «А это Тарас, веселый парень, который любит шумные компании, любит выпить, повеселиться».

– Ты что, тогда обиделся, затаил злобу, и до сих пор про это вспоминаешь?

– Нет, что ты. Не переживай. Ты очень разумно сделал, так меня представив. Я просто хочу тебе объяснить. Был ты в кругу своих коллег, было у вас одно общее дело, общие интересы. Теперь ты вне этого дела, вне этих интересов, то есть, опуская бизнес и капиталы, стал тем самым веселым парнем, который любит выпить и повеселиться. А они в деле, они торопятся, спешат, как ракеты, которые должны преодолеть земное тяготение, чтобы не плюхнуться и не разбиться. И тут ты, чья ракета, по их мнению, не взлетела, кричишь им с земли: «Эй, сволочи, вернитесь». Ты не должен на них обижаться. Пусть торопятся, спешат, пусть бороздят безбрежные просторы.

– А человеческое общение? Что? Оно уже ничего не значит?

– Ты как никто другой, знаешь, что у актеров и режиссеров сначала профессия, а потом уже все человеческое. В том числе и общение.

– Ну, вот ты же другой. У тебя всегда находится время. Почему они не такие? Почему так по-скотски со мной поступают? Ведь все они с руки моей ели, я был властелином их душ и их дум. Все больше я убеждаюсь в том, что сколько ни делай добра, все одно – только злом ответят. А от того, кто злом не ответит, все одно благодарности не жди, не дождешься.

– Что же это за добро, которое ждет благодарности? Это не добро. Доброе дело само себя хвалит. Ты его сделал, получил удовольствие. И не следует припоминать им прошлое. С руки, говоришь, ели? Да, помню то время. Значит, было им что с руки твоей есть, а тебе было чем накормить. Ты тогда был другим. Был ладно скроен, крепко сшит. Знал, что белое, что черное, обо всем мог разумно судить. В Бога веровал, а сейчас только злишься, да жалуешься.

– Я не жалуюсь, я сетую. Хочется общения, а они все прячутся, как крысы по углам.

– Ты себя найди, обрети себя. Все к тебе вернутся. Будет полон дом друзей, телефон станет звонить, не переставая.

– Легко сказать «обрети себя», я же не помню, где себя потерял.

– Поищи. В себе покопайся. Себя побрани, а не друзей своих. Глядишь, и вспомнишь, где потерял.

– Да, если совсем будет худо, поеду добровольцем, помощником к реставраторам. Знаешь, есть такие. Ездят в свое свободное время, за свои деньги, мусор разгребать на черновые работы. Обычно в восстанавливаемые монастыри. Сейчас все это для меня смешно. Но когда дойду до края, наверное, раскроется какой-нибудь глубинный смысл всех этих акций: «Пострадать», «Последние станут первыми», либо еще что-нибудь подобное. А там, глядишь, и насовсем в монастырь устроюсь. В послушника оденусь и от мирян сокроюсь. Да, кстати, пока я на воле. Как ты отнесешься к тому, если тебя назначат главным редактором одного толстого журнала? Конечно, не литературного. Он будет выходить раз в месяц и от тебя потребуется всего-навсего одна колонка вначале, а там все будут фотографии. Все пристойно, никакого безобразия. Ты не переживай, по условиям контракта за тебя эту колонку будут писать совсем другие люди.

– То есть фактически, фиктивная должность?

– С приличной зарплатой и уймой свободного времени. Думаю о тебе.

– Спасибо, Леонид, я это ценю. Ты о себе хорошенько задумайся.

Тарас сел в машину и они с мужем Любы Устименко поехали в Москву, а Леонид, расстроенный, вернулся в дом. Под горячую руку ему попался сосед, некогда знаменитый, заслуженный кинорежиссер.

– Я мог бы снять сейчас такой фильм, мог бы вышибить такую слезу у зрителя, – говорил кинодеятель.

– Так что же не вышибаешь? – крикнул Леонид. – Все ходишь кругами, мочу во рту кипятишь, а дело не делаешь. Болтун! Надоели!

За столом говорить было не о чем, тосты произносить никто не хотел, а напиться хотели. Поэтому придумали пить играючи. Запели песню: «Тот, кто родился в сентябре, вставай, вставай, вставай, и за него мы все, мы все… Выпивай, выпивай, выпивай». Может, в порядке или в словах песенки я что-то и напутал, но смысл передал точно. А цель подобного тоста такова – чтобы, не мудрствуя лукаво, за короткий отрезок времени пропустить в себя наибольшее количество водки.

После того, как напились, снова потянулись на футбольное поле. Хотели просто «постучать по воротам». Сыграть в «сотню». Но там, на площадке, нас поджидал уже Васька со своими новыми, как стекло, трезвыми, молодыми сотрудниками. Он потребовал матч реванш. Снимал все на видеокамеру и, конечно, нас, пьяных, им не составило большого труда обыграть. Василий Васильевич просто сиял, как солнце в зените, был очень доволен результатом второго матча и стал разговаривать со мной так. как будто и не было утренней прохладной встречи.