Толя меня не слушался.

– Он мне средний палец «фак ю» показывал! Думал, я не замечу, не пойму!

– Отпусти! Он не виноват! – еще громче закричал я.

– Да? А почему тогда дружки его разбежались?

Ну что ему на это мог я ответить? Я видел, что он явно не в себе. Вьетнамца все же я у него отбил, и мы пошли к Толе домой.

Комната у Толи была хорошо обставлена, чувствовался вкус. Но совсем не убиралась, слишком была засорена. На полу стояло бутылок двести пустых, из-под водки. Это у Толи, который даже пива не пил. Известие о смерти Леонида он воспринял до странности спокойно. Чтобы как-то приободрить меня, он достал из шкафа красивую коробку.

– Вот, – сказал он, смеясь. – Купил дуэльные пистолеты, научился их заряжать. Хотел на дуэль Леньку вызвать. Да, получается, опоздал. Можно Скорого, да тот стреляться не станет, трусоват.

– А с Леонидом за что?

– За измену своим идеалам.

– Странно. Он, наверное, страдал, мучился, а ты его за это застрелить хотел.

– А может, я в него бы и не стал стрелять. Может, я намеревался в воздух. Может, я хотел погибнуть на дуэли, как настоящий человек. Проклятое время, подлое. Помяни мое слово, дуэли еще вернутся. Без них просто невозможно. Нравственность упала катастрофически.

Толя потер ногу ниже колена и объяснил, что ушиб ее о корыто для раствора, оставленное строителями прямо у дверей подъезда. И тут же пригрозил, что завтра с утра научит строителей уму-разуму, объяснит, где можно оставлять корыто, а где нет.

Я обратил внимание на бутылки с наклейками «Святая вода», в которых плавали лимонные корки.

– Это самогонка, – пояснил Толя и тут же предложил одну из них распить.

– Давай уж водку, – сказал я. – Помянем Леонида.

Пить, однако, было не из чего. Волей случая у Толи осталась цела всего одна кружка, та самая, что пела по-английски поздравление «Хэпи бёздэй ту ю»; пела, лишь только донышко ее отрывалось от поверхности стола или полки, на который она в данный момент стояла. Эту кружку Толе на день рождения подарила Фелицата Трифоновна. Подарила, не зная его ненависти к Америке и ко всему англоязычному, а возможно, и с подачи покойного Леонида-шутника. И Толя, помнится, клялся расколотить ее вдребезги, но не только не расколотил, а, как выяснилось, она одна из всей имевшейся у него посуды и уцелела.

Пришлось пить из горла. Помянули, помолчали, вспомнив каждый свое. А затем Толя завел разговор о недавнем моем прошлом.

– И как ты докатился до механика сцены? – допытывался он.

И, хотя я был уже зачислен в штат одного из московских театров на должность очередного режиссера, я стал вести беседу в том русле, в котором Толе было наиболее комфортно.

– Булгаков Михаил Афанасьевич просился в механики сцены. Что тут зазорного?

– Он сначала в режиссеры просился, потом в актеры, затем уже, в крайнем случае, в механики.

– Я тоже просился и в режиссеры, и в актеры. «Кто ты такой? В ГИТИСе учился? Да вас таких…». Сталин за меня не заступился.

Толя пил жадно, при этом ругал алкоголиков, себя, разумеется, не причисляя к их нестройным рядам.

– Ты о себе подумай, – вырвалось у меня.

– Нет. Надо о людях думать. Надо людей спасать. А то придумали отговорку: «Спасешься сам, вокруг тебя спасутся тысячи». Успеется, – о чем-то задумавшись, сказал Толя и пошел чистить зубы.

Когда он жил с Катей, у него была новая красивая зубная щетка. После того, как зубы чистились, он натирал щетку мылом и оставлял ее в таком состоянии сохнуть. Для того это делал, чтобы не заводились, не множились на щетке микробы. Теперь, по прошествии нескольких лет, у него оставалась все та же щетка, только вот щетина на ней вся повытерлась, и зубы чистить было нельзя. Не было щетины, не было зубной пасты, не было зубного порошка. Толя намылил руку и почистил зубы пальцем. Я понял, что он готовится ко сну и встал для того, чтобы откланяться. Но Толя слезно стал просить меня остаться, не уходить, и я, позвонив жене и объяснив ситуацию, заночевал у него.

Надо сказать. что комната у Толи была особенная, на стенах не было обоев, все стены были расписаны каким-то очень талантливым художником. Нарисован был сказочный лес, тот самый, муромский, дремучий. Еловые ветви своими огромными лапищами напирали на вас, из дупла смотрел филин. Мухоморы, поганки торчали повсюду. Папоротник, волчья ягода, за ней и сами волки, выглядывавшие из-за деревьев, – все было, как живое, и даже шевелилось. На потолке были звезды. И замечательная деталь, – этот умник, я имею в виду автора произведения, – звезды небесные, глаза у филина и волков, светлячков, гнилушки, имевшиеся в лесу, выписал, используя светонакопительную краску. И в темной комнате со всех сторон смотрели на вас голодные волчьи глаза. К тому же скреблись мыши, свистел сверчок, – корм, купленный для игуаны, жившей у Толи, и не съеденный; и, видимо, в поисках этого сверчка и осмелев от воцарившейся в комнате тишины, по полу, шурша хвостом и брюхом, бегала та самая игуана. Да и пахло в комнате сыростью.

В такой обстановке даже у совершенно трезвого человека с крепкими нервами, вся кожа покроется мурашками, а если представить себе человека пьющего, с психикой, скажем прямо, расшатанной? Да. Невесело Толе было в этом жилище. Соседи, которые оказались очень приличными людьми, потом мне рассказывали, что Толя разжигал в тазу костер, прямо посередине комнаты и выл по-волчьи самым натуральным образом, пытаясь то ли напугать, то ли подластиться к зверям, смотревших на него со всех сторон.

Спал я плохо, всю ночь, сквозь сон слышал, как американская кружка пела «Хепи бёздэй ту ю», что могло означать лишь одно – бутылки с самогоном опорожняются. А потом Толя заговорил:

– Для того. чтобы создать что-то великое, надо самому стать великим. И необходимо стремиться к совершенству. Совершенствуя себя, мы совершенствуем мир. А переставая совершенствоваться, теряем веру, образ Божий, погрязаем в пороках и болезнях.

Пьяный Толя говорил сам с собой, а потом и вовсе запел:

– Муха по полю пошла, чью-то денежку нашла… Приходите тараканы, я вас чаем угощу. И вышла замуж за комара, пауку отказала. Придумают же!

И хохотал Толя от души над своими размышлениями.