— Когда?

— Ну, подала заявление заранее, как положено. А вы не знали?

Дверь заклинило. Или не дверь, а меня. Словом, что-то где-то заклинило, это факт. Я никак не мог повернуть ручку. Такая круглая медная штуковина. Скользкая, не ухватишь.

Крутил направо и налево — ни в какую. Заклинило внутри. Заело. От натуги я весь затянулся узлами, но открыть дверь не мог.

Директор подошел и положил руку мне на плечо.

— Ну-ну! Не расстраивайтесь… Успокойтесь… Это что же, так серьезно?

— Мы собираемся пожениться.

— И она не предупредила вас, что уходит?

— Всего не упомнишь, нам надо столько всего обсудить, что мелочи забываются.

— Но как же она не сказала вам, что уезжает на родину, в Гвиану?

— Извините, господин директор, но тут что-то заклинило, дверь не открывается.

— Позвольте, я… Вот. Надо было просто повернуть.

— Знаете, на мой взгляд, старые, дедовские ручки без всяких выкрутасов были куда прак тичней. А эта дрянь скользкая — не ухватишься.

— Понимаю… Никак не ухватишься. Выскальзывает из рук. Возможно, вы и правы, Кузен.

— Все это с самого начала ни к черту не годится, если хотите знать мое мнение, господин директор.

— Да-да.

— Отвратительно, из рук вон, господин директор. Чего уж там, говорю, что думаю, а думать я не разучился, уж не обессудьте.

— Разумеется, но все равно не стоит. Послушайте меня, Кузен. Ну же, возьмите мой платок.

— Такая скользкая дрянь, другого слова нет — дрянь, да и все! И чихать я хотел!

— Что-что?

— Чихать, господин директор, чихать с высокой колокольни! Я и сам знаю: если схватить покрепче да надавить… Но двери должны открываться свободно.

— Правильно… Придите в себя. Мало ли что бывает. Все уладится, вы у нас на хорошем счету. А двери бывают другие, знаете, электронные, открываются, как только протянешь ногу.

— Ну, когда протянешь ноги, никаких проблем.

— Надо подумать, может, заведем что-нибудь в этом духе.

— Впрочем, я здесь не у себя дома, прошу меня извинить. Сбой в программе.

— Что вы, Кузен, напротив, вы здесь у себя, я хочу, чтобы вы это поняли, прочувствовали, запомнили и передали другим. Мы все здесь делаем общее дело. Общее — вот что важно. Ваш коллектив — ваш дом.

— Благодарю вас, господин директор, но все-таки я не у себя, потому что я тут никто. И мои замечания насчет вашей двери и ручки совершенно неуместны. Поверьте, к вам лично они никак не относятся.

— Дорогой Кузен, вы очень взволнованы, у вас неприятности личного свойства, и я в свою очередь заверяю вас, что искренне вам сочувствую, ведь мы все — одна большая семья.

— Я знаю, господин директор, знаю, и как раз об этом пишу труд.

— Отлично, это можно только приветствовать. Кстати, я слышал, вы держите удава?.,…

— Да. В нем уже два метра двадцать сантиметров.

— И он будет еще расти?

— Вряд ли. Больше некуда, он уже занял все место, которым я располагаю.

— Наверно, нелегко жить бок о бок с пресмыкающимся.

— Не знаю, я его никогда не спрашивал. Пользуясь случаем, благодарю вас за доброе отношение и участие. Не премину упомянуть об этом в своем сочинении.

— Что вы, Кузен, голубчик, не стоит благодарности. Повторяю: мы все — одна семья. И я всегда рад случаю поговорить по душам с любым сотрудником. Я придаю большое значение духу товарищества. Сплоченный коллектив — это самое главное. А теперь до свидания. И не думайте больше об этом инциденте. Впрочем, не исключено, я и правда закажу автомати ческие двери. Пусть распахиваются сами. Жизнь достаточно сложна, надо облегчать ее где можно. Кланяйтесь домашним.

Вырвавшись от директора, я помчался в отдел кадров, узнал адрес мадемуазель Дрейфус и поехал к ней. В метро снисходительно улыбались моему стакану фиалок, чтобы они не завяли раньше времени.

Мадемуазель Дрейфус жила на улице Руа-ле-Бо, на шестом этаже без лифта. Я взбежал по лестнице на одном дыхании и не пролив ни капли воды, но в квартире никого не было. Я спросил у привратницы, не оставлено ли мне записки, но она, как и следовало ожидать, захлопнула дверь у меня перед носом. Пришлось вернуться в управление и до семи часов воевать с цифрами, что далось мне нелегко — я непреодолимо стремился к нулю. Цветы стояли на столе передо мной. И я даже проникся симпатией к IBM за его чистую бесчеловечность. В половине восьмого я снова звонил в дверь мадемуазель Дрейфус, снова не застал ее и прождал до одиннадцати, сидя на лестнице со своим неразлучным стаканом.