Шрифт:
– Как лысина-то твоя, дедок? На иордани, бают, ты опять урожай предсказывал, а?
Не заметил Катай смеха, в ногу с Яшкой зашагал.
– Да она у меня, – он захлопал ладонью по лысине, точно по заслону, – знает уж… правду метит…
– А оно, вишь ты, несет. Опять на озимом клину черепок в палец, и пыль, гляди, какая. Как же лысина-то… изменница она у тебя?
– Это, видишь ли, милок, молод ты, растолковывать тебе трудов стоит. Как это тебе сказать спроста? Жисть человека предначертана… одному туды, другому сюды, и каждому по его дороге… В книге, значит, небесной написано.
– А чем написано в той книге? Простым карандашом аль чернилами?
– Чем? Это уж бог ее знает…
– То-то. А то ведь вон у нас в совете – поди к Манафе, расписку тебе надо, аль что, так пиши чернилами, карандашом не полагается…
У Яшки от сдержанного смеха трясутся губы, а у Катая морщится высокий восковой лоб.
– Что так глядишь? – не удержав смеха, спросил Яшка.
– От вас наказание такое идет. И хлеба нет – от вас и банды разные – от вас…
– Та-ак! Значит, от нас? Согласен с тобой… А мы-то от вас аль от кошек?
– Чего? Не пойму… Ты громче…
– От кошек мы аль от вас родились?
– Ну, знамо… не от блох…
– За какой же грех нас вам бог послал? Чего вы наблудили до нас? – перевернул все Яшка и опять засмеялся.
– Этого я что-то… и не пойму.
А Яшка уже заливался громким смехом и сквозь смех выкрикивал:
– Или так – нам бог беду послал за наш грех. Поделом, значит, нам – не греши… Ну, а вы-то зачем век лебеду жрете да с кочедыком на-двор ходите? А?
Зацарапал Катай пятерней штанину, посмотрел на Яшку.
– Вот это уж я тебе не скажу… не встречал того… за грех – это верно… а уж как оно это… – И не докончил, двинулся бормоча: – Оттуда зайду. Зайду от Захара. Он у меня путный – с ним подержу совет. А у тебя башка!
– Да мне бы по башке-то вверху сидеть, по башке-то я – ЦИК. Вот кто, – и Яшка снова рассмеялся.
6
Яшка выпряг лошадей, достал из серенького мешочка огурцы, краюху хлеба, нарезал ее ломтиками, разложил перед собой, налил из лагуна в блюдо воды, затем отодвинул от себя еду, склонил голову, положил ее на огромные руки, локти упер в землю и посмотрел вдаль.
С горы Балбашихи, поднимая пыль, пастух гнал коров на водопой, а над посечкой, выискивая себе добычу, трепетала на одном месте птица-трясуха. Яшка долго смотрел на трясуху, а в голове рождались столь же трепетные мысли… На днях с фронта вернулся Кирька Ждаркин. Чудной парень был до этого – высокий, вихлястый, золотушный да синий. Девки глядеть на него не хотели, а ребята звали глистой. А тут вернулся – в шинели солдатской, на груди орден Красного Знамени. И ростом Кирька будто поднялся, и голос, словно железный, гудит. Всех широковцев обозвал он кротами, а Яшку – бычком, бездельником-буяном. И одну только девушку назвал хорошей – это Стешку. А вчера Яшка видел, как он вместе со Стешкой прошелся по улице. Будь это прежде, Яшка непременно помял бы его основательно за такое, а тут только промычал да зубами скрипнул…
Яшка действительно буйствовал: он каждую ночь напивался самогонки, выходил с ватагой ребят на дорогу, останавливал проезжих, заставлял их ехать в объезд или обратно, воровал кур у кого попало, обдирал с них перья и живьем пускал по улице. Куры с перепугу метались из стороны в сторону, а ребята с гиканьем бегали за ними. А совсем недавно он с ребятами у Никиты Гурьянова стащил с огорода плетень в речку… Наутро Никита заявился к Егору Степановичу с жалобой.
– Ты видал сам? – спросил его Егор Степанович.
– Не-ет… народ байт – он вечор стащил. Ну-ка, плетень новый.
– Знаешь: не пойман – не вор. Поймал бы ты его… ну, тогда…
– Оно эдак, – согласился Никита, – только ты гляди…
– Гляди? За своими гляди, за чужими гляди – это и глаз не хватит.
А когда Никита ушел со двора, Егор Степанович решил: «Женить надо Яшку. Жена все буйство ссосет».
С этой мыслью он кружился около сына ежедневно. И раз (вместе насыпали они для помола рожь из амбара) тихонько заговорил:
– Друзьяки-то, чай, твои уж собираются жениться? На губах еще молоко материно не обсохло, а уж жениться… Нонче ведь так?
– А я и не спрашивал.
– А ты, милый, что это с отцом как? Чай, не сотня у тебя отцов-то, один я… да и ты у меня один – двое, значит, нас, всего на селе двое, а кругом не спотыкнись – втрязь замнут…
А потом, когда увязывали воз, Егор Степанович, стаскивая с дикой яблони у амбара червячка, проговорил будто между прочим:
– Жениться, чай, и ты надумал, а-а-а? Не рано ли?