Шрифт:
У двора Кирилла Ждаркина кто-то сидел на лавочке.
«Зинка, видно? – подумал он. – Надо побаить!»
Подошел тихим шагом.
– Ты что, крестница, сидишь?
Зинка вздрогнула, чуть погодя ответила:
– Рассаду глядеть ходила, крестный.
– Рассаду? Какая теперь рассада? – недовольно пробурчал Маркел. – Знаю, что за рассада. Слыхал да и глазами своими видал.
Посидели молча.
У пожарного сарая загудели мужики.
Маркел покрутил головой.
– Эх, крестница, беда глядеть на тебя: мученица ты, – нагнулся – и тише: – сраму-то на селе сколько произвел. А? Надо ж было батюшку самогонкой накатить. Это ведь грех-то не на батюшку ляжет, а на него, смутьяна, да и на тебя: у тебя в дому лицо священное смутил.
У Зинки и так уже сердце изныло. Теперь на улицу не покажись – бабы изведут, а тут еще Маркел изъеденные места солью посыпает.
– Хвалится правдой, – продолжал Маркел, – правду напоказ. Не всегда она нужна, правда-то. Жили мы век – знаем, где ее надо, а где и за зубами придержать – умнее. А он? Старателем советским заделался. Старатель! А вот случись беда – все отлетят, как мухи от дегтя… А дегтем кто «и кто, а смажет.
У Зинки засосало под ложечкой – не понимала она, о какой это ненужной правде Маркел говорит. Наоборот, от Кирилла правду требовала, просила сказать, за что ему не мила стала, на что прогневался? А Кирилл сопел только.
Через дорогу во тьме на речку побежала Улька, пробежала она быстро, будто крадучись. У Зинки чаще застучало сердце, а Маркел, уставив глаза в спину Ульке, подумал: «Куда понесло? Ай, правда с Кирькой таскается? Да нет, вон голос его на сходе». Об этом промолчал, загнусил другое:
– Непременно службу ему надо бросить. До хорошего служба не доведет. Вон Федунов бросил – гляди, у него второй рысак явился, и хозяйство крепкое.
– Да совет что? – вырвалось у Зинки. – Книжки вот все читат. Читат, читат да перед ним – Лениным – и давай себя в грудь, кулаком садить, кричит: «Надейся на нас, товарищ Ленин, выполним заветы твои». Что это за заветы – не пойму я?
– Насчет церквей, чай, – сказал Маркел. – У него одно в голове сидит – храмы разрушить, на их место танцульки.
– Я это к нему, говорю: «Кирюша, знашь-ка, – чтоб оторвать его, – лошади, мол, надо замесить…» – «Твоя, слышь, лошадь, твои и коровы – иди и меси, а меня не тревожь».
– Шальная башка, – чуть погодя прошипел Маркел и, думая о своем, как бы сковырнуть Кирьку, присоветовал: – А ты через бумажку все у него возьми.
– Отдает. «Бери, говорит, все, пойдем в совет, распишемся, а сам я в город… Камнем на мне все это висит».
– Во-он ведь до чего дошел! Возьми, непременно возьми! От тебя оно никуда не денется, а так – размотает все.
– И не пойму его, – сквозь слезы тянет Зинка, – то ругается, вот как иной раз обидит, и не говорила бы с ним, а через час опять добрый, с лаской, да о жизни какой-то другой начнет. «Чего, мол, тебе еще, Кирюша? Лошадка у нас есть, домик, коровки, хлебец – ртов у нас два, живи себе, сколько хошь». Рассердится, закричит… Не поймешь его.
– Порчу, видно, кто-то над ним произвел.
У пожарного сарая. вновь загалдели мужики, заорали:
– А кто не пойдет, тому поливу нет! – кричал Кирилл.
– Да и земли в поле не давать.
– Правильно!
– За Кирилла тяните-с-е!
6
В темноте, гуторя, поползли в разные стороны мужики.
Кирилл простился с Огневым и, измученный, будто целый день беспрестанно кидал снопы, направился к своему двору. Ему было радостно – сегодня они с Огневым, Захаром Катаевым положили начало развалу общины. Верно, на сходе долго канителились. Никита Гурьянов да Митька Спирин всеми силами старались оттянуть решение схода: сначала заявили, что на сходе баб нет – без баб нельзя такой большой вопрос решать. А когда пересчитали мужиков и когда их оказалось больше, чем надо было, Никита метнулся на другое, высказал полное недоверие счетчикам – пришлось каждого мужика прогнать через двор Николая Пырякина и считать, кто за, а кто против. Против Никиты оказалось большинство. Это радовало Кирилла. И в то же время у него какая-то непонятная тоска давила грудь.
«Что такое, – думал он. – Почему так? Вот пока на народе, ничего нет, а как отошел от народа – тоска?»
За несколько шагов от своего дома он услышал голос Маркела:
– Вон идут… Ну, и мне пора… Пчелок я у Дуни купил. Домашних пойти порадовать.
– А ты уж с ним поговори, крестный, он тебя боится.
– Поговорю. Только не знай – смех у него на меня… Дай срок, не так засмеется.
Кирилл резко повернулся, пересек улицу и скрылся во тьме на берегу Алая – и там, где бабы полощут белье, сел на рябоватый камень.