— Сопри-ка. А я уж спер, — кинул ему вслед Никита и, потирая руки, так же блудливо посмотрел на Гришку Звенкина.

— Зря, — сказал Гришка. — Зря такое. — Он еще что-то было хотел сказать, но, заслышав, как с улицы понесся гвалт, выскочил из избы.

Никита кинулся к окну.

В улице шла драка: бригада Епихи Чанцева метнулась на бригаду Никиты Гурьянова. И тогда Никита, выкрикивая: «Ай-яй-яй!» — схватил с печки валенки, накинул полушубок, и Анчурка даже ничего не успела ему сказать, как он вылетел на улицу. Анчурка тоже кинулась к окну, ахнула:

— Батюшки! Убьют! Убьют! — Затем, накинув на себя куртку, она хотела было выбежать на улицу и приостановить драку, как в избу влетел Никита, зажимая щеку.

— Вот псы! Вот так псы!

— Никита, — сказала Анчурка. — Это ты зря… с навозом-то.

Этого Никита не ждал, чтобы и Анчурка упрекнула его, и он заорал на нее:

— Да ты что сроду в мои дела лезешь? Я ведь к твоим курям не лезу.

— А я лезу: и куры мои и посев мой.

Это, конечно, было уже лишнее, и Никита взревел:

— А-а, и посев твой?… Ну и паши, паши. А я к курям пойду… Ти-ти-ти! Цып-цып-цып!

— А я к Захару Вавилычу.

— Нет, не пойдешь. Ты кто мне — жена аль только загс?

— Жена, а не подстилка. — И Анчурка, отстранив Никиту, пошла в дверь, столкнувшись тут с Митькой Спириным.

Никита, увидя Митьку, кинулся во вторую комнату и, не раздеваясь, лег на постель, закрывшись занавеской. А Митька затоптался перед Анчуркой, дразня ее:

— Что, своровал муженек-то? Ой, стыдобушка!

— Это твой дух в нем проснулся, — кинула ему Анчурка.

А Митька ей вдогонку:

— А твой! Твой?… Нет, они, пальцы-то, сроду вот куда сгинаются, — и сложил пальцы в кулак, — а чтобы обратно — нет. — Он заходил по избе, веселый, крикливый. — А-а-а! Полупцевались. Епишка Чанцев Никиту Гурьянова в кровь измолотил, — затем, заглянув во вторую комнату, крикнул: — Ну, Никита! А нет ли у тебя чего на утильсырье? — И повалился на скамейку, хохоча, но тут же вскочил, глянул в окно. — Ой! Власти идут, — и скрылся за печкой.

В избу вошел Захар Катаев. Он без шапки, в одной рубашке. За ним Анчурка, Гришка Звенкин, колхозницы и эта тут — Елька, бывшая жена Ильи Гурьянова. Она недавно вернулась с Урала, вступила в колхоз и ни разу еще ласково не посмотрела на Никиту.

Никита сначала хотел было притвориться спящим, но не выдержал, вскочил и затоптался перед Захаром Катаевым:

— А-а-а! Захар Вавилыч. В гости ко мне? Я и то думаю, чего это давно Захар Вавилыч ко мне не заглянет.

Захар Катаев прошел мимо, даже руки не подал, сел за стол и зло проговорил, указывая на людей:

— Ну, Никита Семеныч, видишь дела рук своих?

Никита опять поглупел, губы у него отвисли:

— А я что-то ничего не пойму. Я ведь это… некультурный… в небо хворостина.

— Брось притворяться. Зачем навоз у Епихи украл?

— Украл? Вот те на! Да ведь и не для себя я…

Но тут выступила Елька. Вот еще — вертихвостка.

— А если бы для себя, то милиция бы к тебе пришла… Ишь хахаль.

И наступила тишина.

Тогда кто-то из бригады Никиты нарушил тишину:

— А он караулил бы, Епиха-то. Навоз-то. Караулил бы.

Никита подхватил:

— Караулить бы надо. А то — накопал, бросил, а сам на печку. — И сжался.

Все на него глянули зло, а Захар Катаев спросил:

— От кого караулить? Что, жулики, что ль, у нас в колхозе?

И тут же опять эта самая Елька — заноза:

— Это он болтался где-то пять лет с жуликами, вот ему и кажется — все жулики.

— Елька! — завизжал на нее Никита. — Тебе бы молчать… Вот что, молчать… Молчать, говорю! Знаем ведь, норовишь к Епихе в постель. Знаем! — Никита понимал, что этого ему не надо было делать, но кричал, уже сознавая, что катится под гору — в пропасть. И он очнулся, когда из-за стола поднялся Захар Катаев.

— Что ж, — проговорил Захар. — Червяк!.. В душе червяк. Вот так бывает: яблочко — снаружи привлекательное, а разломи — внутри червяк сидит. Имя этому червяку имеется — собственник. Душить его надо, червяка такого, не то он на других перекинется… А мы ведь не за то боролись… Что ж, я Никиту Семеныча из сердца вырываю… Со слезами, а говорю — исключить надобно из колхоза, чтобы другим повадки не было, — и сел, тяжело, грузно, будто его кто пришиб.

Люди некоторое время молчали. Потом кто-то проговорил: «Да, исключить». И снова еще кто-то: «Исключить».