Капитан Шамун закрыл дверь в кабинет Неда, вошел в свою комнату, расположенную по соседству, и включил маленький настольный приемник, чтобы послушать новости. Конспирация была первой заповедью разведывательной работы, но две запертые двери и включенное радио свидетельствовали о личных пристрастиях Шамуна, отчасти определивших его судьбу.

Он знал, что не мог войти в команду, несмотря на отлично сшитую форму, капитанские двойные серебряные полосы на погонах и ряд наградных ленточек мирного времени на груди. Он никогда не мог войти ни в какую команду. Два мотива – тайный и явный – побудили его избрать военно-дипломатическую шпионскую карьеру.

Явным было нежелание доживать жизнь, расстилая перед провинциальными домохозяйками ковры и расхваливая качество синтетических покрытий. Тайное же оставалось тайным – не для Шамуна, но для всех остальных, даже для тех, кто довольно долго наблюдал за ним, например для Неда Френча.

Если Шамун и говорил с кем-то откровенно, то это был Нед, которого он считал своим единственным другом на службе. Впервые они встретились в посольстве в Риме, а не в Бонне, где Нед работал до того, как оказался в Лондоне. Рим, где ультралевацкие жестокости и неофашистские массовые кровопролития соединились с привычным мошенничеством чиновников, сблизил двух мужчин. Однажды, в откровенном дружеском разговоре, Шамун вскользь упомянул о тайной причине, побудившей его уехать из дому.

– Я был единственным ливанцем в Сэндаски, – часто говорил он, но никогда не завершал фразу.

– Вечно посторонний, да? – спросил тогда Нед.

Шамун не ответил. Нед был первым, кто угадал. При обычных проверках в разведке ощущение себя чужаком обычно не давало о себе знать. Правда, кое-что могла подсказать Неду поездка, совершенная Мо после окончания колледжа, в 1980-м. Вместо того чтобы в июне начать работать в главном магазине, Шамун собрал все свои сбережения и отправился в единственное место на земле, где, как он знал, он не мог чувствовать себя чужим.

Ливан.

Непостижимая бредовость этого шага оказалась очевидной, как только он приземлился в аэропорту Бейрута, оказавшись под перекрестным огнем друзов и фалангистской милиции. После этого, правда, дела пошли легче. Он бродил по изрытым пулями улицам столицы: с его худобой, темной кожей, глазами, похожими на маслины, он был неотличим от окружающих. По-арабски он говорил все еще как начинающий, вспоминая то, что слышал от отца и матери, когда они переходили на этот язык, непонятный детям. Его произношение было правильным.

Во всяком случае, так уверяла его двоюродная бабка Шана. Она рассказала ему и семейную тайну. В Сэндаски, в Огайо, дядя Лаиб был столпом методистской церкви, и Ибрагим был его преемником: Шамуны были образцовыми христианами. В Бейруте они считались иудеями.

– Нельзя сменить религию, – заверяла его Шана. – У людей слишком долгая память. Здесь, уж если ты родился евреем, евреем и останешься, Мойшелех.

Он заметил, что помимо воли кивает ей головой.

– А раз еврей – значит чужой, – добавил он. Хватит с него Ливана.

Кто-то постучал в дверь. Шамун напоминал зверя, вспугнутого охотниками. Крадучись, как обитатель джунглей, он подошел к двери.

– Кто там?

– Открой, – отозвался Нед Френч.

Шамун не торопясь отпер дверь.

– Извини, Нед, но у меня вся эта ерунда на столе...

Френч взглянул на карты.

– Все в порядке. Нет, радио не выключай. Я насчет звонка Лаверн.

– Что-нибудь срочное?

– Она не сказала.

– Ну тогда ей придется подождать, – резко сказал Нед и, как заметил Шамун, тут же пожалел об этой резкости. Смущенно вздохнув, он присел на стол Шамуна.

– Лаверн прекрасная армейская жена, – сказал он погодя. – Бог мой! Кажется, это звучит как эпитафия?

Шамун не ответил. Взглянув на него, Нед спросил:

– Питер Паркинс не звонил?

– Нет.

Френч пытался успокоиться, медленно поглаживая подбородок.

– Что-то пока не ладится с охраной безопасности воскресного пикника: начальники секций не выделяют для этого людей. Пара фэбээровцев, парень из таможни, все остальные жидковаты.

Шамун изобразил сожаление. Он понимал, что это было странно. Впалые щеки и тонкие губы всегда придавали его лицу угрюмое выражение, но некоторые находили его ироническим. Лицо было по-своему симпатичным, но люди вкладывали разный смысл в слово «ирония». Шамун знал: посторонний скрыл лицо под маской, чтобы никто не прочитал его мысли. Кроме Френча, может быть.

– Хочешь что-нибудь предложить? – спросил Нед.

– Ты, конечно, сообщил в Компанию?

– Конечно нет. – Голос босса звучал язвительно. – Эти обезьяны могут сами все выяснить.

– Но ты должен взять инициативу в свои руки, – заметил Шамун, – хотя бы для того, чтобы Ларри Рэнд не сделал этого.

Нед Френч глубоко вздохнул.

– А разве Компания когда-нибудь делилась информацией?

– Конечно, если им вывернуть руку. – Нед зло усмехнулся. – А мне нужны войска. – Он взял телефонную трубку. – Включи скрэмблер [16] , когда я скажу.