– Что слышал. У него в куртке ключ от банковского сейфа.

– А что в сейфе?

– Не суй нос в чужой вопрос.

– Может, позвонишь Каму и объяснишь? Сомневаюсь, что он тебя поддержит.

– Я звонила. – Мама положила в машину брезентовый чехол. – Его акупунктурист сказал, что Кам в Орегоне, выкупает какой-то промышленный поселок, который пришел в упадок из-за дешевизны китайских товаров. Зато не увидит, как мы выкапываем его драгоценный новозеландский папоротник.

– Мам, а ты представляешь, как Тим сейчас выглядит?

– Не будь нюней! Неужели Интернет тебя не закалил? Кейтлин говорит, ты практически живешь на этих страшных сайтах. И вообще, я взяла пару бутылок фибриза, чтобы скрыть запах. Залезай в машину.

– Ладно, ладно, уже.

– Я знала, ты мне поможешь. Ты всегда был самым ответственным из моих сыновей.

Мы сели в машину.

– Мама, почему ты Грегу разрешаешь ругаться, а мне нет?

– Итан, это было предопределено еще до вашего рождения. Направь свою умственную энергию на лучшие цели, например, подумай, как сделать мир лучше. Стой – я взяла оба чехла?

Я посмотрел назад:

– Ага.

– Хорошо.

И мы поехали в фешенебельно-эксцентричный район Кама мимо бесконечной вереницы домов еще более крупных, аляповатых и эксцентричных.

– Очень подозрительно, что изо всех домов в городе Кам купил именно тот, где зарыт Тим.

– Это не совпадение. Я навела его на этот дом, когда он искал, что купить. Сказала, что там хороший кунфу.

– Фэн-шуй.

– И это тоже. Стой-ка… Итан, стой! Останови машину!!! Я нажал на тормоза.

– Что? Где?!

– Знак гаражной распродажи, прямо на холме. Давай заедем, будем первые, как ранние пташки.

Так мы и сделали. Мама торговалась, как бухгалтер Майкрософта, за стопку журналов «Нэшнл джиографик» восьмидесятых годов.

– Мама, зачем тебе эти журналы? Мы свои продали лет десять назад.

– Да, и все это время я о них жалела!

Я помог ей загрузить журналы в машину. Захлопнув дверь, мать сказала:

– Я уговорила их добавить набор бэушных кухонных ножей. Мы медленно ехали вверх.

– Твой отец будто нарочно уехал именно в тот день, когда нужна его помощь.

Наконец выдался удобный момент, чтобы задать пару вопросов.

– Э-э, мам… Как там поживает свобода?

– Итан, я не лесбиянка.

– Я ничего такого не говорю. Я просто спрашиваю, как у нее дела.

– В порядке. Она сегодня в Сиэтле, выступает с речью.

– О чем?

Она произнесла с вызывающей ноткой в голосе:

– Доклад называется: «Переосмысление вагины вчерашнего дня: к новой теории деторождения, постиндустриальной экономики и клиторальной практики».

Я молчал как рыба.

– Я не лесбиянка.

– Я и не говорю.

– свобода – образованная женщина, которая помогла мне расширить диапазон своей автоандрогинии и гормонального уклона.

Я молчал.

– Между прочим, все на научной основе. Я молчал.

– Если тебе уж так любопытно, в этом доме ужасная еда. В птичьей кормушке и то больше чем поживиться! И каждый кусочек с лекцией. Вскоре я начала мечтать о чипсах с газировкой, в тишине.

– Дом вон там.

Мы остановили автомобиль.

– А если люди начнут спрашивать?

– Итан, я сытая и богато одетая белая женщина. Даже если я буду выжигать на двери Кама узор в горошек прибором для карамелизации сахара, никто не станет спрашивать.

– Убедительно.

Мы принялись копать.

Четыре часа спустя.

– Итан, копать скучно, и конца-края не видно…

– Больше никогда не буду смеяться над гробокопателями! Мы углубились всего на фут в смесь высококачественной

почвы, обломков камней и строительного мусора. Столько копали, а Камов новозеландский папоротник даже не накренился.

– Мама, нам нужна помощь.

– Но кого позвать?

– Кейтлин.

Мама выразительно посмотрела на меня.

– Ты уверен?

– У нее кости как у украинской крестьянки. И семья из могильщиков. Она поймет.

– Только без подробностей. – Мама бросила лопату. – Черт побери! Насмотришься телевизора, и кажется, что раскопать могилу – пара пустяков.