Шрифт:
– Кто там к Нахимову?
Я уже жду возле окошечка. По составленному списку медленно начинаю сдавать ей еду.
– Нахим! Это Тимоха. Привет.
– Тимоха… Привет.
Только голос.
– Я здесь под Тольятти в санатории лежу, ты рядом, 100 км, парни сказали адрес, вот я и заехал. Тебе от всех привет. От Вторника, от Глаза, Зеленого, Хазара.
– Всем тоже привет передай.
– Как ты?
– У меня все нормально. Недавно вышел с сан части.
– У нас тоже все потихонечку. Сколько тебе еще здесь?
– Мне… До звонка.
– Ты, давай, держись. Тебя все ждут очень. Вспоминают.
– Постараюсь.
– Нахим. Я в санатории еще долго буду, напиши заявление на свидание и через месяц я подъеду. Поплотнее пообщаемся.
– Через месяц… Ладно… Тимох, я в шоке тебя слышать. Неожиданно очень.
– Я тоже в шоке.
Только голос. Контролерша уже давно забрала провизию и начала закрывать окошко.
– Ну, ладно, Нахим. Давай, пока. Увидимся.
– Пока.
Чувствую общее родство со всеми, кто находился сейчас в комнатке, и стал свидетелем нашего диалога. Лишних непричастных здесь нет. Мы все, я, Нахим, матери и отцы, контролерша, объеденены одной бедой. Сторонние наблюдатели обходят такие места стороной. Зато их полно в здоровой части общества. Прямой эфир из комнаты долгосрочных свиданий. Офигенная аудитория, охуенные бабки. Человек не должен иметь право сидеть в квартире и видеть то, к чему не привела его жизнь. Чужая реальность. Подсматривать – это извращение, показывать – тоже. Человечество все больше и больше теряет свою естественность. Естественно через месяц жизнь снова привела меня в ИТК 65/5. Та же комнатка, та же атмосфера ожидания.
– Здравствуйте, - подрываюсь я к заветному окошечку, - у меня сегодня назначено свидание с Нахимовым.
– Короткосрочное?
– Да.
– Не положено. Сегодня день долгосрочных свиданий.
– Как?
– И передачу тоже можете сделать завтра.
Дверца закрывается, уламывать становится некого. Чувствую сочувствие окружающих. И их безропотность по отношению к власти.
– А где здесь административный корпус.
– Пойдешь вдоль забора, метров сто, - указывает мне путь мать уркагана, - там трехэтажное здание. Только это бесполезно.
– Попытка – не пытка.
Оставляю дачку в комнатке и двигаю к начальству. На любого работника всегда можно пожаловаться его руководителю, который будет только рад этому. Корпус пуст – воскресенье, возле входа трется какой-то типчик, интересуюсь у него на счет начальника колонии.
– Должен скоро подойти, - поясняет он.
– А звать как?
– Николай Владимирович.
Жду. На горизонте появляется здоровенный кабан в форме. Килограмм под 120. Не сомневаюсь в том, что это тот, кто мне и нужен.
– Николай Владимирович.
– Да.
– Здравствуйте. Я фотограф из Москвы. Снимаю природу. Мы уже три недели в лесах работаем для журнала «Optimum», - в мозгу всплывают картины двухдневной давности, балкон палаты туберкулезного санатория, электрическая плитка, кастрюля с отваром из конопли на сгущенке, знаменитое молочко, мутно зеленая жидкость расходится на пятерых, переть начинает как раз тогда, когда уже перестаешь ожидать, некоторые делали это каждый день, - пейзажи, животных фотографируем. В вашем учреждении находится мой друг детства, на одной улице выросли. У меня с ним назначено было свидание, а приемщица даже дачку брать не хочет. Помогите решить этот вопрос.
– Пойдем со мной.
Вальяжной походкой, внушающей уважение, он входит в свой кабинет и берет в руки телефон:
– Зоя Дмитриевна. Ну, что вы опять? Тут человек из Москвы приехал. Обеспечьте ему свидание.
Благодарю начальника, возвращаюсь к окошечку:
– Зоя Дмитриевна. Мы видимо друг друга не поняли. Я из Москвы сюда приехал.
– К кому вы? – теперь она вся во внимании.
– Нахимов.
– Ждите.
Жду победителем.
– Кто там к Нахимову?
– Я.
– Нет его.
– Как нет?
– Перевели по болезни на тубзону. ИТК 19.
Мне объясняют, как туда добраться. Противоположный конец Самары. Три пересадки в душных автобусах с двумя пакетами еды. Железная дверь. Накрапывает дождь. Звоню.
– Вам чего?
– На свидание.
– Сегодня нельзя. Только завтра.
– А передачу возьмете.
– Нет.
– Но я здесь проездом, завтра не могу, приехал издалека.
– Ничем помочь не могу.
– Позовите начальника.
– Его нет.
– Кого-нибудь, кто его замещает.
Выходит мужик в форме с золотыми зубами:
– Я прекрасно вас понимаю, но я не уполномочен решать вопросы с передачами, а у сотрудника, который этим занимается, сегодня выходной.
Железная дверь захлопывается. Накрапывает дождь. Я стою с сумками полными едой, за стеной лежит больной человек, который очень нуждается в этой еде, мне хочется ему помочь, очень хочется сделать добро, но путь к нему в мире команд закрыт, ибо обремененность властью имеет своей сутью проверку человека, достигшего высот, на добро.