– Я пойду к Нинке схожу, у нее ключ с прошлого раза.

Мы остались, она ушла, я решил разбить тишину:

– Как работенка?

– По всякому бывает.

– Неожиданностей много?

– Привык.

– Ко всему привыкаешь. Со временем. Я сейчас учусь в духовной семинарии, - вру, а месячная небритость тому в подтверждение, - но пока не могу привыкнуть ко многому. Поэтому мы с тобой и пересеклись.

– А я боксер. Бывший.

Мне захотелось хотя бы ему раскрыть переживания своего внутреннего мира.

– Нас там многому учат, но главное я понял сам. Жить по правде и честности очень сложно. Окружающие сразу начинают твоей добротой пользоваться. Многие вообще добро как слабость расценивают.

Стоило из уважения к просьбе другого один раз сбегать в тубанаре за водкой, как на меня стали буквально наседать по этому вопросу по несколько раз в день. Просьба стала поручением. Стоит один раз выполнить услугу, как она начинает превращаться в обязанность. Тяжел крест человеколюбия. Такой жизненный расклад тревожил мое самолюбие, я был беспокоен своей ролью в больничном обществе. Статус – это громадная жертва во имя смирения.

– Ты не прав, студент. Если тебя волнует, что кто-то пользуется твоей добротой, то, значит, она у тебя не бескорыстна. Значит, ты за нее хочешь что-то получить.

На его мобильник раздался звонок, он внимательно кого-то выслушал.

– Пойдем в бар. За ключом.

Мы пересекли помещение вокзала. Напряжение во мне определилось уже безапеляционно. Это точно кидалово.

– Подожди здесь, - сутенер юркнул в забегаловку, я остался у входа и наблюдал итог спектакля, где мне была отведена роль лоха.

Не отпускать ни на шаг. Откуда-то как назло вырастает мутный бедолага:

– Как пройти к пригородным электричкам.

Его перекошенная фигура преграждает мне дорогу в бар.

– Туда, - отмахиваюсь я.

– Куда? Куда?

– Вон туда!

– Вон туда?

Грамотный спектакль.

– Да отъебись ты.

Врываюсь в полупустое кафе. Наверняка он на кухне. Подбегаю к стойке. Нет, он не на кухне. Напротив стойки второй зал и вторая дверь. Она издевательски покачивается. Только что из бара кто-то вышел на улицу и исчез. Лох остался один. Продуманно все было отменно. Заслуживает уважения. Билет на игру – штука.

– Все бабы в той или иной мере проститутки, - многократно утверждал Гениколог, - им нужны от нас деньги и хуй. Я водку жрал только потому, что моей жене больше ничего от меня не надо было. Она мне всю жизнь испортила. Да, Андрюш?

– Абсолютная правда.

Гениколог в деле алкоголя был закодирован и спокоен, а майор имел в туберкулезной больнице репутацию первого пьяницы. Из палаты он практически не выходил, выливая весь свой негатив переживаний на нас.

– Меня моя стерва сюда загнала, - рассказывал он о своей семейной жизни, - пока я работал и денюжку приносил в дом, она ласковая такая была, улыбчивая. В милиции нас не обижали, благодарили частенько. Не скажу, что не брал, но не вымогал. А как на пенсию ушел, эта змея за человека считать перестала. Дочку против меня настраивает. И это чувствуется. Прошлый раз, когда я ездил домой, она меня обняла, а через месяц уже не подходит близко, сторониться, как будто я чужой ей какой-то. Не отец. Мать ее, пока я болею, любовников открыто водит в дом. Мы разводиться будем, и я останусь один.

С каждой неделей Андрей хандрил все больше и больше, но плакал он реже, чем Белочка. В основном, или скандалил или прибывал в задумчивости. Слезами, даже если их нет на глазах, в туберкулезном диспансере насквозь пропитаны стены. На мои глаза слезы наворачивались в душевой комнате. Пару раз. Это был храм, где можно было побыть одному. В больнице очень не хватает одиночества, хотя все как раз им и загнаны сюда. Одинокие люди в густонаселенной комнатушке. Отчаяние и отсутствие перспектив на будущее никогда не обходят стороной невольных жителей этого дома скорби. Бесподобная энергетика. Мы не здесь становимся такими, такими мы уже приходим сюда. Коллизии жизни. Уровень внутренних неурядиц зашкалил. Поломанные люди. В дыму сигаретного дыма палаты туберкулезников, в череде пьянок и похмелий, в гамме депрессий и печали, за бухлом здесь бегают даже ночью. Сигареты медсестре, чекушку охраннику, три бутылки себе. Врачи все прекрасно понимали и относились к утреннему запаху перегара сдержанно. За ним скрывался запах слез. Плачущий, идет по пути страданий, проложенном неудачами в его мозгу. Жалость к себе – это точка зрения, формирующаяся годами. Страдание личностно, сострадание – это человечность, но тот, кто вообще не страдал, никогда не почувствует другого человека в минуту его боли. Когда, наконец-то, находишь выход из своего одиночества, когда встречаешь близкое сердце и ощущаешь приближение счастья, то утрата этого расценивается как жизненный крах. Даже если тебе чуть больше 20 лет. Поэтому, когда однажды Хазар вышел покурить, сел на ступеньках своего подъезда, то по его щекам потекли капли слез:

– Жизнь такая жестокая. Маринкина мать продает свой бизнес здесь, и где-то через месяц они всей семьей уезжают на Камчатку. Навсегда. Это был мой самый близкий человек на всей Земле, и сейчас от меня ее увозят. Я никому не мог доверять так, как ей. Что будет дальше, я не знаю. Второй день уже плачу, как маленький мальчик. Сегодня я не выдержал и вмазался. Одному жить не хочется.

Я прекрасно понимал Хазара, его переживания были мне знакомы, но сострадания в тот ветреный неприметный день мною почувствовано не было. Трагизм окунает любовь в вечность, но человек всегда предпочитает удовольствие и мимолетность. Получить все сразу равносильно смерти. Судьба очень часто дает нам попробовать на вкус маленькие кусочки счастья, цену которым мы узнаем, только потеряв их, но зато мы теперь прекрасно знаем то, что надо отдать, чтобы этот кусочек опять пронесся чуть ближе к нам. Дойти до точки – это значит получить возможность начать писать совершенно новое предложение и то, каким ему быть, зависит от нашего усердия много больше, чем от качества чернил, размера бумаги или выделки письменного стола.

– Наверное, я слишком много дерьма совершил в этой жизни, - изливал Хазар, - что меня она так опрокидывает. Все мое будущее было связано с Мариной, все мысли.

Хазар знал всех наркоманов района. Все наркоманы района знали Хазара. Он пару раз забрасывал мне в тубанар куски гашиша. Наркотик прекрасно позволял мне убегать от невыносимой порой больничной действительности и служил, по заверениям чеченца Расула, отменным отхаркивающим средством. Чеченец был слишком надменен в своем поведении, обойдется без гашиша. С Дмитрием мы ограничивались общими фразами до тех пор, пока я не предложил ему незамедлительно проследовать в душ как раз в тот момент, когда он маялся от безделия.