Капитан Реммерт волнуется:

— А наши раненые?

— Раненых возьмем на повозки, даю вам слово, за полковника Стесселя…

Как оказалось, наше сопротивление у кладбищенской стены и на овраге буквально спасло сегодня отряд. Понадобилось больше часа, чтобы поднять заснувших людей или оторвать их от еды.

Восьмая ночь, пожалуй, самая страшная из всех. Трудно было подняться на крутой противоположный берег. Повозки долго искали подъема. Морозно и туманно. Голая снежная степь. В тумане луна. Уже без строя, кое-как, длинной цепью идут люди на запад. Сам не знаю, как я очутился на облучке саперного фургона. Нужно не заснуть, чтобы не свалиться под колесо. Нужно не заснуть, чтобы не уронить винтовку. Раненые стонут. В груде тел, наверно, есть уже трупы. Лежат друг на друге. Сестра в английской шинели что-то говорит тихим, ласковым женским голосом. Говорит безостановочно одни и те же слова. Утешает, обещает:

— Вот сейчас деревня, еще верста. — Потерпите, сейчас будет тепло и вас перевяжут.

Потом, не помню как, я — в нашем строю. Нас человек пятнадцать с Реммертом. Полковника Рогойского нет, хотя офицер Стесселя исполнил свое обещание: наша застава в Зельце была снята. Говорят, что он уже по эту сторону озера остановился отдохнуть:

— Идите, не ждите меня, — приказал он бывшим с ним кадетам, — догоняйте роту.

Он остался сидеть с краю дороги, наш маленький однорукий командир. С ним остался шестиклассник Платон. Больше мы их никогда не видели…

По днестровскому льду идут остатки Одесского корпуса. Спотыкаются, стараясь держать равнение. Кажется, это действительно последние уже силы или, может быть, это только потому, что идем не на Котовского, а к регенту Александру, у которого будет тепло и сытно, не нужно будет ходить морозными ночами по кукурузным полям и умирать в овраге, между двумя мирными немецкими колониями с черепичными красными крышами. Может быть, для Котовского сил хватило бы, как их хватило позавчера!»

Командовавший отрядом генерал Васильев застрелился. Всего котовцам сдались три генерала, 200 офицеров и около четырех тысяч солдат. В качестве трофеев были взяты более 100 исправных орудий разных калибров, 16 бронепоездов, 140 тысяч трехдюймовых снарядов, миллионы патронов, множество эшелонов с сахаром.

Не только Шульгин отмечал нехарактерный для Гражданской войны гуманизм Котовского по отношению к поверженным врагам. Сохранилось и свидетельство Н. В. Брусиловой о гуманизме Котовского по отношению к пленным офицерам: «Налетел вихрь большевизма, арестов, расстрелов, горя, голода, холода… Как-то в 1918 году ко мне приезжал офицер, фамилию которого я забыла, с юга, привез мне из Одессы письма и рассказал, что в пути, на Украине, претерпел большую тревогу, был взят в плен какой-то шайкой бандитов, приговорен к расстрелу за то, что будто бы был у белых и пробирался в Москву, как шпион. Это была неправда, он просто ехал к родным и вез письма друзьям и знакомым.

Но на эту банду налетел отряд Котовского, он сам выслушал его, пересмотрел его пакеты и, увидев на нескольких из них мое имя, вернул всё ему и отпустил, сказав: „Кланяйтесь Алексею Алексеевичу и Надежде Владимировне, скажите, что Григорий Иванович Котовский всегда рад им служить“…

Впоследствии мы много слышали, какую хорошую роль он сыграл относительно офицеров, юнкеров и кадетов в 1920 году во время их бегства из Одессы в Бессарабию. Румыны их обстреливали и гнали назад, и многие из тех, кто попадал к Котовскому, благословляли его. Он их устраивал в имениях, на хуторах, принимал в свою армию и обращался с ними по-человечески. Я это слышала от самих потерпевших беглецов.

Человек соткан из противоречий».

Эпизод с пленением белогвардейцев и беженцев в Приднестровье сильно повысил авторитет Котовского среди белых, а позднее — среди русской эмиграции. Между тем его линия на милосердие к пленным деникинцам не противоречила обшей линии, проводившейся руководством большевиков. Пленных, в том числе офицеров, по возможности не расстреливали, а привлекали в Красную армию, прежде всего для борьбы против Польши. Вот к врангелевцам, продолжившим борьбу уже после начала широкомасштабной советско-польской войны, отношение было гораздо хуже. Поэтому после ухода Врангеля были расстреляны десятки тысяч оставшихся в Крыму офицеров и беженцев. Но, что характерно, у офицеров и солдат спрашивали, сражался ли человек против красных только при Деникине или еще и при Врангеле, и к «чистым» деникинцам отношение было более снисходительным. Надо учесть также, что Котовскому удавалось не допускать бессудных расстрелов, обычных тогда как у красных, так и у белых. И, конечно, не надо забывать о природном артистизме Котовского, его умении играть роль разбойника-джентльмена и подать милость так, что она надолго запоминается и врагам, и друзьям.

Девятнадцатого февраля, закончив разоружение деникинцев, укрывшихся в плавнях на берегу Днестра, бригада Котовского вернулась в Тирасполь. В конце февраля ее перебросили в Ананьев для переформирования. В Ананьеве Котовский обнародовал воззвание к населению:

«Могучим порывом Рабоче-Крестьянская Красная Армия смела с арены истории ряд белогвардейских правительств и мишурных золотопогонных армий, дав этим самым трудовому народу возможность возврата к мирному труду и могучему творчеству на иных началах, началах полнейшей социальной справедливости, заставив сплотившихся против рабоче-крестьянской власти капиталистов всего мира признать себя побежденными. Они склонили перед рабоче-крестьянской властью белые знамена, сняв блокаду с Советской России и предложив товарообмен.

…Могучая Красная Армия, идущая сплошным фронтом с севера до юга, окончательно уничтожает противника, встречаемого на своем пути. Весь район Днестра, почти вплоть до Могилева-Подольска, уже очищен. Последние группы белых в районе немецких колоний Страсбург — Кандель разоружены и ликвидированы окончательно.

Могучая Рабоче-Крестьянская Красная Армия, уничтожившая Колчака, Юденича, добивающая Деникина, гарантирует всем вам мирную творческую работу! Поэтому призываю всех граждан, без различия положения, сплачиваться вокруг власти трудящихся — власти Советов и дружной работой создать счастье народа, о котором он всегда мечтал и которое так близко.