Говоря по чести, господин Блетш сразу понял, давно уже понял, что сделает что-то над собой. Оттого страх и был так огромен, так нестерпимо тяжел.

Рубашка на этом человеке в кухне была из бумажной материи и без воротника. Такого покроя, который принят в исправительных домах, в казармах и еще в больницах для умалишенных. Шея голая, ничем не прикрытая. Держа в руках натянутую веревку, он провел ею два раза по шее — туда и назад. Как пилой провел по своей дряблой индюшачьей шее. Потом заплакал, застонал:

Теперь конец, всему конец.

Но стоны очень быстро перешли в дурацкое хихиканье, и он сказал:

Обо мне жалеть не приходится! Вот только какой стул взять?

И он взял за спинку стул, на котором только что переобувался, и поднял его. Неся его к двери, он прошел мимо раковины, где висели два засаленных полотенца, и одним из них вытер себе глаза и нос тоже. В маленькой передней, рядом с газовым счетчиком, в потолок был ввинчен черный железный крюк. На нем годами висел велосипед фрау Блетш. Бывало, они почистят его, смажут и опять вешают на место. Зато он не стоял в коридоре, и никто не ушибался о его педали. Виктор Блетш посмотрел на крючок и кивнул ему. Стул качнулся и едва не опрокинулся. Господин Блетш испугался. Такому старику, как он, недолго и ногу сломать! Он закрепил веревку, сделал петлю и накинул себе на шею. Покряхтел немножко. Стул-то опять закачался.

Еще мгновенье, и человек на стуле совершенно успокоился. Он просто сошел с него, как со ступеньки. Левой, правой, раз, два. По радио сейчас передавали полечку. «Ах, нет, ах нет! — она сказала...»

Несколько человек увидели с балконов и из окон своих спален фрау Герлих, возвращающуюся с полицейским. Гиммельрейхша ковыляла сзади. Жильцы высыпали на лестницу. Женщины торопливо вытирали мокрые руки о передники, а фрау Юнгфердорбен воскликнула:

Что там такое?

Случилось что-нибудь? — спросила вдова Штоль.

Фрау Кестл, перегнувшись через перила, крикнула

ей в ответ:

Понятия не имею.

Уж наверно, ничего путного, — высказалась фрау Юнгфердорбен.

Моросил дождь. Полицейский был в накидке и под се покровом думал свою думу. Собственно, это дело оперативника. Компетенция пятого уголовного, а его никак не касается. Он обязан был только принять заявление и передать его по инстанциям. Опрос подозреваемого и этой Коземунд должен производить четвертый отдел, то есть полиция нравов. Но дворничиха так пристала, что не отвертишься. Жестянщик Блетш еще на лестнице погнался за вертихвосткой, и совесть у обоих была так нечиста, что они забыли ведро с углем. На первом этаже. Она, фрау Герлих, унесла его. Дворничиха всегда может наделать неприятностей, вахмистр это знал по опыту. Даже полиции. Поглядеть, что там такое, он, конечно, вправе. Этого ему никто не запрещал. Вдобавок это вообще какой-то дурацкий дом. В нем живет длинноносый Вивиани и полоумный Клинг с вечными поклепами на зятя. Внебрачных детей в этом доме тоже хоть пруд пруди. Что ни день, там что- нибудь случается.

Хозяин «Старых времен» стоял у дверей и приветствовал вахмистра:

Мое почтенье.

А тот вытащил руку из-под накидки и приложил к козырьку. Затем они вошли в подъезд. Вахмистр возглавил шествие по лестнице и сказал дворничихе:

Приведите-ка девчонку.

С третьего этажа уже спускались угрюмая Юнгфердорбенша и вдова Штоль. Фрау Кампф стояла в рамке своей свежепокрашенной двери. Вахмистр позвонил к Блетшу. Никто не отзывался. Он позвонил вторично, оглянулся, как положено. Что делается за его спиной? И увидел Матчи Коземунд, которая по требованию дворничихи вела свою красноволосую дочь. Обе они смотрели на собравшихся почти бесстрашно. Марилли уже все рассказала маме. Ровно ничего не было, а это ведь еще не запрещается.

Сейчас разберемся!— сказала Матчи.

Вид у нее был как у борца в весе мухи при первом ударе гонга. Полицейский позвонил в третий раз. Он очень сильно нажал кнопку, словно от этого звонок мог громче звонить, и пальцем ткнул в пол возле себя — это значило, что там должна встать Марилли. За дверью Блетша была тишина, слышалось только радио. Наконец дворничиха сказала:

Не сходить ли мне за слесарем Мюллером?

Да, надо его позвать, — после недолгого раздумья решил полицейский.

И опять нажал звонок. Правой рукой он ухватил запястье юной Коземунд, словно собираясь ее арестовать, но тут мигом подоспела Матчи.

Не трогать моего ребенка!

Полицейский взъелся:

Как вы со мной разговариваете!

Кто-то из зевак прошипел:

Может, лайковые перчатки надеть, чтобы к этой вертихвостке притронуться?

Судя по голосу, это была жуликоватая вдова Штоль.

Тем не менее полицейский выпустил руку Марилли.

Но ведь он же ничего над собой не сделал? Это же смертный грех,— плаксиво протянула фрау Юнгфердорбен.

Кулак вахмистра барабанил по обшивке двери. Между юбок любопытных женщин протиснулись бритоголовые мальчишки Гиммельрейхи. Полицейский сказал:

Шли бы вы по домам, ну и народ! Чего тут глазеть, я нахожусь при исполнении служебных обязанностей.

Жена обойщика шепнула вдове Штоль:

Я читала, что один человек отравился газом, а почтальон звонил в квартиру, и на звонке изнутри получилась искра, газ взорвался, и почтальона уложило на месте. Прямо у дверей.

Вдова кивала, а фрау Кестл, которая толком всего не расслышала, но хотела принять участие в разговоре, заметила: