Или — тоже вариант — она может бросить к черту этот МГУ и уехать к нему в Симферополь. Там тоже есть университет, после трех с половиной курсов МГУ пусть они только попробуют там ее не взять. Ну, не будет у нее эмгэушного диплома. Ну, и черт с ним. Она все равно не собиралась оставаться в Москве. Россия, Украина — какая, в сущности, разница. Все вокруг советское, все вокруг мое. И будет море, и вино, и фрукты. И ребенок будет счастлив. И они — тоже. А таинственная и грозная симферопольская мама — ну, что ж, как-нибудь наладим отношения с таинственной и грозной симферопольской мамой.

Олега не было на сей раз очень долго. Ирина беспокоилась, не находила себе места, психовала по поводу и без повода и плакала по ночам в подушку. Каждое утро она уговаривала себя, что, во-первых, у него дела, что не так уж и долго его нет, что и не такое бывало, и что нужно просто собраться, взять себя в руки и подождать еще немножко. А, во-вторых, напоминала себе, что делать скидку на такую пренеприятную вещь, как первичный токсикоз. Так точно, есть такая пренеприятная вещь. И как бы ты ни выпендривалась, с головкой у тебя сейчас нелады, и не столько на самом деле все плохо, сколько это тебе так кажется. Потому что первичный токсикоз.

Она кое-как сдала сессию — на четверки, но на стипендию хватило. Не на повышенную, конечно. Но тут уж не до жиру. Кое-как притерпелась к ясеневской общаге и даже начала понемногу привыкать. А потом приехал Олег.

Он пришел в университет, выдернул ее с предпоследней пары, которая, естественно, тут же стала последней. Потому что она, сияющая, счастливая, не утерпела и тут же, в коридоре, сообщила ему свою главную новость. Он улыбнулся — ей показалось, радостно. Он прижал ее к себе и погладил по голове. И сказал:

— Пойдем, отметим это дело.

— Пойдем, а куда?

— Есть тут неподалеку одно приличное местечко.

Местечко оказалось и впрямь приличное, и ходу до него было и впрямь минут пятнадцать. Олег заказал хороший обед и хорошего вина к хорошему обеду. На еду Ирина накинулась, как будто сто лет не ела — она действительно давным-давно не ела ничего настолько вкусного, и к тому же на нее вообще в последнее время часто ни с того ни с сего нападал дикий голод. Когда подали мясо и вино и Олег налил в оба стакана, она удивленно подняла на него глаза.

— Мне, наверное, не стоит пить?

— Это еще почему?

— Как почему? Потому что ребенок…

— Какой ребенок, Иришка? Ты в своем уме? Я вообще, честно сказать, вам, девушка, удивляюсь. Я думал, вам уже не пятнадцать лет и вы знаете, как решаются такие проблемы. У тебя что, денег, что ли, не было на аборт?

— К-какой аборт… — залепетала Ирина и начала почему-то вставать из-за стола, не вполне отдавая себе отчет в том, что она делает.

— Такой аборт. Простой — как пойти пописать. Да сядь ты, ради Бога.

Ирина послушно села на место. В голове у нее гудело, перед глазами висел туман, и голос Олега доносился глухо, как будто из погреба, из клети, из подполья.

— Ты что, хорошая моя, можешь себе сейчас позволить ребенка? Ты где, прости меня за нескромный вопрос, в данное время обитаешь?

— В Я-ясенево.

— Вот то-то и оно, что в Ясенево. А получаешь ты, небось, повышенную стипендию.

— Нет, на повышенную я в эту сессию не заработала. Все четверки.

— Ну и?..

— Что и?

— Ну и как ты собираешься его рожать, где жить, чем его кормить?

— А ты разве не?..

— Что? Я? А я-то тут при чем?

— К-как… как при чем? Это же наш с тобой ребенок, и я…

— И я! И я! Трахаться в свое удовольствие, девочка, это одно. А вот жить счастливой семейной жизнью — это совсем другое. Мне с тобой было очень хорошо, и спасибо тебе за это большое. И тебе со мной тоже было очень хорошо, и за это большое спасибо мне. Но жить с тобой до самой смерти и умереть в один день — разве я тебе говорил, что у меня на тебя есть какие-то виды? У меня своя жизнь, Ириша, и ты о ней ни фига не знаешь. То есть ни вот столечки. И в эту жизнь, радость ты моя, любящие женщины с детьми не вписываются. Так же, как вдовы и сироты, они тоже в эту жизнь не вписываются, Ириша. Слышишь меня?

— Олег. — Ирина, которая с каждым его словом вжималась все глубже и глубже в широкое обитое кожей кресло, вдруг поняла, что если он сейчас не остановится, она сойдет с ума, потеряет сознание, бросится на него с кулаками. — Олежек, милый, что ты такое говоришь? Мне ничего от тебя не нужно. Мне нужно только, чтобы ты знал, что я тебя люблю, и что у меня твой ребенок, и что он тоже будет тебя любить. Ты можешь приезжать или не приезжать, ты можешь — ты вообще все что угодно можешь, но ты не имеешь права вот так от нас отказываться. Ты не имеешь права…