— Ленань ххэ Ви-али.

— Да. Ленань и Виталий.

— Да, — сказала вдруг девушка. — Да. А-ам. И. Ххэ. И.

Она указала щепотью на собственную руку.

— Хлли-э?

— Рука.

— Рру-хха.

— Рука.

— Руу-хха.

— Хлли-э?

— Голова.

— Гллауа.

— Да, голова.

— Да, глла-уа. Ахллим руу-хха. Руу-хха Ленань. И руухха Ви-али.

— Да ты какая у меня способная, — умилился Ларькин. — Только знаешь, что? Как бы нам отсюда выбраться. Уйти отсюда, понимаешь? — Он пробежал пальцами правой руки по ладони левой. — Идти, понимаешь? Уходить.

— Ид-йи? Ухх-ади?

Она повторила его маленькое представление, а потом резко развела ладони в стороны.

— Что значит? Нельзя? Никак? — Виталий еще раз пробежался пальцами по руке, а потом как будто обрубил бегущего человечка ребром ладони.

— Нельйа. Ниххахх.

Она поднялась на ноги и пошла в дальний угол комнаты. Потом обернулась и поманила к себе Виталия.

— Ид-йи. Ид-йи аль-Ленань.

Виталий подошел. Она указывала рукой на довольно-таки широкий лаз в скрытой за изгибом стены нише. В глубине лаза, примерно метрах в полутора от пола, плескалась вода.

— Вода, — сказал Ларькин и сделал вид, что пьет.

— Вада, — неожиданно чисто ответила Ленань. — Эххамма ид-йи. Вада. Ухх-ади ниххахх.

— Н-да-с, — вздохнул Виталий. — Влипли крепко. Но должны же они нас кормить-поить, правда? А вот с тем, кто придет нас кормит и поить, мы как раз этот вопрос и обсудим.

Ленань смотрела на него, высоко подняв тонкие, абсолютно правильной — некрутым полумесяцем — формы брови.

— Есть, — сказал Виталий и изобразил процесс потребления пищи. Тут поневоле клоуном станешь. — И пить, — и он опять опрокинул в себя невидимый стакан.

Глаза Ленань лукаво блеснули. Она отошла чуть дальше вглубь комнаты и сказала что-то на своем странном языке, полном гласных и певучих полугласных, звуков вроде гортанного долгого хх или сильного шипящего звука, похожего одновременно на ш и на щ. Потом было несколько неуловимых пассов руками, и вдруг посреди комнаты материализовался невысокий столик со стоящей на нем плетеной и кожаной посудой. И то, что лежало в посуде, даже с виду было вполне съедобно.

— Цирк собачий, — произнес Виталий, подходя к столу. — Вы, девушка, не от Дэвида ли, часом, Копперфильда?

Он потрогал столик. Настоящий. Еда пахла. И пахла вкусно. И он вдруг почувствовал, что страшно голоден. И что готов съесть сейчас хоть обезьяну, живьем, если обезьяна сейчас сюда ввалится.

— Йэсс, — сказала Ленань, указывая рукой на столик. — И пийй, — она подняла с пола невесть откуда взявшийся там бурдюк и налила оттуда некой желтоватой, слегка тягучей жидкости в плетеный туесок. Виталий, немного замешкавшись, протянул руку.

Ленань, судя по всему, поняла его колебания правильно. Прыснув со смеху и обнажив два ряда белых, ровных и мелких как жемчужинки зубов, она отпила из туеска первая, не сводя при этом глаз с Виталия. Он улыбнулся в ответ, взял у нее из рук туесок и тоже хлебнул. Что-то вроде ставленого меда. На каких-то травах. С такими напитками, кстати, нужно и впрямь быть осторожным. Не заметишь, как ноги слушаться перестанут. Впрочем, это смотря сколько выпить. И главное — с кем.

Виталию такое заточение начинало все больше и больше нравиться. Ленань уже села — по-монгольски скрестив ноги и запахнув коленки балахончиком — к столу и что-то жевала. Виталий сделал еще один глоток и сел рядом.

12 июля 1999 года. Волга. 09.09.

На следующее утро Ирина, Ахх-Ишке и Ом снова сидели на берегу небольшого залива, и Ахх-Ишке выполнял данное вчера обещание — рассказывал о йети и фэйри.

— Мы с вами — от одного корня. Но только разошлись наши ветви в разные стороны очень давно. Наша вода показывает («наша память, наши предания гласят» — автоматически перевела для себя Ирина; в английском не было многих понятий, имеющихся и на астоме, и на языке фэйри, и Ахх-Ишке часто пользовался калькой, буквальным переводом с фэйри на английский, то ли стараясь точнее передать смысл, то ли просто не давая себе труда подыскать более или менее адекватную замену), что разница между нашими и вашими предками была когда-то очень небольшой. И заключалась она в первую очередь в способах добывания пищи. Наши предки остались в лесах и у воды и питались, как и раньше, в основном растительной пищей. Ваши вышли на равнины, в луга и степи, где паслись тогда огромные стада крупных животных, и стали охотниками. Но от этого не слишком значительного поначалу расхождения произошли в дальнейшем весьма существенные перемены.

Наши предки остались жить так, как и жили, как и сейчас живут йети — небольшими семьями, жестко привязанными к той территории, которая дает им укрытие и пищу. Ваши стали образовывать более крупные племена — ведь так легче было охотиться. Мужчины и женщины стали заниматься у вас совершенно разной работой. Мужчины — охотой и войной (потому что нужно было оборонять от других племен свои охотничьи угодья, а по возможности захватывать чужие). Женщины — выращиванием съедобных растений, заботой о детях и о доме. Вы становились все более и более агрессивными, но какое-то время это нас не слишком задевало: мы не были охотниками, и наши интересы нигде не перекрещивались. Но потом настали куда более трудные времена, и тут наши дороги разошлись окончательно. Не знаю точно, что сыграло главную роль — уменьшение количества доступной дичи или какие-то внутренние изменения в племенах ваших предков, — но на определенной стадии, у вас она называется неандертальской, ваши предки стали каннибалами. Они ели и себе подобных, что уже было с нашей точки зрения совершенно недопустимо, но еще страшнее для наших предков было то обстоятельство, что теперь в качестве законной добычи ваши предки воспринимали и наших предков тоже. Это означало войну, причем войну на выживание. А воевать вы всегда умели лучше, чем мы. И шансов у наших предков — в исторической перспективе — не было никаких.

И тогда мы нашли асимметричный вариант. Уже тогда начали складываться довольно серьезные различия не только в образе жизни и в культуре наших народов. Мы стали очень отличаться друг от друга внешне. И мы пользовались совершенно различными способами общения. Ваши предки разрабатывали звуковой язык, вернее — звуковые языки, поскольку даже внутри одного племени зачастую мужчины говорили между собой на одном языке, женщины — на другом, а при совместном общении использовался третий. Вы всегда были помешаны на утаивании друг от друга всяческих секретов — мистерии, тайные общества, замкнутые секты и так далее. Наши же предки общались на каком-то древнем варианте астома, рассчитанном на всеобщее понимание и доступном для всех. И мы просто развили ряд умений, связанных с астоматическими техниками. Скажем, умение оставаться незаметным для человека, не владеющего подобными навыками. Говоря по-вашему, мы научились отводить глаза. И проблема была решена. Мы видели вас постоянно, но, поскольку делить нам с вами было нечего, мы просто наблюдали и делали выводы. Вы же перестали нас видеть. Или — почти перестали, потому что в те времена среди людей было довольно много особей, способных быстро научиться астому и даже овладеть некоторыми близкими техниками, которые у вас сейчас называются магией.