— Прошу прощения. Мне хотелось бы оценить одну вещь.

— Какую вещь?

— Хорошую и очень дорогую. Я могу поговорить с вашим оценщиком?

— Почему бы и нет, — пожала плечами барышня, продолжая мерить взглядом Ленань, — пройдите вон туда, налево.

Обернувшись, чтобы кивнуть своей спутнице, Виталий обратил внимание, что и охранник тоже не отрывает от Ленань глаз. Правда, его явно интересовало как раз не платье, а то, что это платье оставляло открытым. И то, что под платьем только угадывалось. И еще он обратил внимание, что место это Ленань откровенно неприятно.

Оценщик оказался пожилым, лет шестидесяти, евреем в мятом клетчатом костюме и без галстука. Он обильно потел, и рубашка на нем была расстегнута до середины волосатой груди.

— Ну, что у вас, молодые люди?

— У нас камушки, — сказал Виталий, доставая из кармана кисет.

— Что за камушки?

Виталий развязал шнурок и выудил наугад один из бриллиантов, попутно соорудивши слева от себя астом и дав Ленань в астоме знак. Бриллиант он вынул самый крупный из тех, что попали в щепоть.

Оценщик вставил в глаз стеклышко и принялся поворачивать камушек то так, то эдак. В астоме плеснули хвостами и зависли над поверхностью две крупные серебристые рыбы. Виталий послал свою тень взять их. Астом исчез. Ленань с усталым видом опустилась в стоящее у стены кресло.

— А позвольте вас спросить, молодые люди, — оценщик поднял на Виталия глаза. — Откуда у вас такая вещь?

— От бабушки досталась. В наследство.

Виталий все еще никак не мог прийти в себя. Ленань просигнализировала ему — двести. Двести тысяч долларов. Даже если им удастся выручить за него половину этой суммы, на один этот камень можно будет скупить все аптеки города Саратова.

— Хорошая у вас была бабушка, — оценщик снова склонился над камушком.

— Большевики в свое время не нашли. А бриллианты — семейные. Старые бриллианты.

— Да, огранка не новая. И не российская. У нас так не умеют. Но это и не «Де Бирс», и не Амстердам. Вы, часом, не знаете, откуда у вашей бабушки…

— Давайте ближе к делу, — перебил его Виталий.

— Давайте, давайте, — тут же согласился оценщик. — Я могу предложить вам за этот камень, ну, скажем, тридцать тысяч.

— Мало, — сказал Виталий.

— Подумайте, подумайте, молодой человек. Это же тридцать тысяч. Это же тысяча двести долларов. И никакого налога…

— Так вы о рублях говорите? — проговорил Виталий. — Лена, пойдем отсюда. В этой шмуклевальне малахит от мельхиора не отличают.

— Погодите, погодите, молодой человек. Я беру свои слова обратно. Я готов дать настоящую цену.

Виталий обернулся и поднял бровь.

— Я дам вам восемь тысяч долларов. Нет, восемь пятьсот. Но выше я пойти не могу. Вы поймите, если сделку пропускать через официальные бумаги…

— Слушайте, папаша, — в голосе у Виталия послышались вкрадчивые интонации причерноморского налетчика. — Ваш бизнес липовый. Если вы не знаете настоящую цену вещи, вы сидите не на своем месте. Если вы знаете настоящую цену вещи, но пытаетесь втереть мне очки, я могу обидеться, поскольку вы делаете это очень настойчиво. А если я обижусь, то валет со ржавым шпалером вам никак не поможет. Папаша, я знаю настоящую цену этой вещи. И не только ей. У меня таких есть и кроме этой. Этой настоящая цена будет двести тысяч зелеными.

Оценщик ошарашенно вскинул на него глаза.

— Но вы же понимаете…

— Я все понимаю. И еще я очень спешу. А потому могу из чистой любезности, пока вы мне окончательно не разонравились, продать ее вам — или через вас, если у вас нет таких бабок, — ну, скажем, за сотню. Но не ниже. Вы это усвоили, папаша?

— Да, вы правы, вы, конечно же, правы, — засуетился оценщик. — И в цене, и в том, что у меня таких денег нет. Ни при себе, ни вообще. Но если вы согласитесь немного подождать, я могу свести вас с очень богатыми и порядочными людьми. У них хватит денег и на этот камушек, и на другие тоже. Мне нужны два дня…

— Я же сказал вам, папаша, что очень тороплюсь. И при ваших пусть даже пяти процентах навара — это если я отдам его за сто пять, я думаю, есть смысл суетиться.

— Понял, понял. Тогда — тогда сегодня, я могу созвониться с ними сегодня. Я могу созвониться с ними прямо сейчас. Погодите немного. Посидите здесь. Я на пять минут. Буквально на пять минут.

Не было его минут двенадцать.

Он влетел потный, шумный, улыбающийся.

— Все договорено, — с порога сообщил он, — если хотите, можно ехать прямо сейчас. Нас будут ждать через полтора часа. Тут недалеко. По дороге заедем куда-нибудь, перекусим. Плачу я. Вы — мои гости. И еще раз — извините великодушно за нелепую сцену, которую я перед вами тут разыграл. В наши дни не отличишь порядочного человека от какого-нибудь… — Он запнулся. — Вы, конечно, на машине?