«Объелась я просто, — решила она. — И мяса, и рыбы. Объелась на ночь, вот дурацкие мысли в голову и лезут».

Мясо и рыба, приготовленные по-черногорски, под сачем, то есть под большой металлической полусферой, на которой лежали угли, — были необыкновенно вкусны. Лола ела их так, как обычно едят от плохого настроения конфеты или пирожные. И съела слишком много: пояс давил на живот, а желудок доставал, кажется, до самого горла.

Конечно, мрачные мысли были связаны именно с вечерним обжорством, а не с какими-то смутными и тягостными чувствами, которых она не могла даже назвать.

Она лежала без света, смотрела в потолок, на котором качались неизвестные тени, может быть, от виноградных листьев за окном, а может быть, от чего-то несуществующего или существующего за гранью доступного. Чего-то такого, что доходит до человека в виде чувств и смутных теней, только ими и доказывая свое существование.

Дверь внизу стукнула, чьи-то торопливые шаги послышались на лестнице. Лола села на кровати; тени на потолке мгновенно исчезли.

«Значит, не от листьев», — почему-то подумала она.

Но эта странная мысль улетучилась мгновенно. Дверь распахнулась, и на пороге появился Роман. У него за спиной, как широкий матрас, маячил Сеня.

— Ты здесь? — коротко, резко выговорил Кобольд.

— Да, — недоуменно ответила Лола. — А где мне быть? Я устала, — объяснила она. — И живот заболел. Поэтому ушла.

— Поэ-этому? — насмешливо протянул Роман. — И где тебе, значит, быть?.. Вот и мне интересно послушать, где ты сейчас могла бы быть. И где, может, в ближайшее время будешь!

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — поморщилась Лола. — Могла бы быть, буду… Что за бред?

— Бред?! — вдруг заорал он. Лола даже вздрогнула от неожиданности: никогда она не слышала, чтобы он так орал. — Сука, ты меня что, за лоха держишь?! Весь вечер с ним шепталась, а теперь — бред?!

«Ничего себе! — ахнула про себя Лола. — Да он меня приревновал, что ли?"

Эта мысль показалась ей такой смешной — Роман никогда не то что не ревновал ее, но даже не выказывал по отношению к ней чувств такой силы, которой требовала ревность, — что она невольно улыбнулась.

— Хиханьки ей… — процедил он сквозь зубы.

И вдруг, в два шага оказавшись рядом с кроватью, схватил ее за руку и рванул к себе так резко, что она вскрикнула:

— Руку вывернешь!

— Заткнись, — так же злобно процедил он и оттолкнул ее так сильно, что она ударилась спиной о стенку. — Руку ей вывернут! Да тебя всю надо наизнанку вывернуть, блядь подзаборная.

— Ты что, совсем свихнулся? — воскликнула Лола. — По-твоему, я с кем танцую, с тем и спать собираюсь?

— Да плевать мне, с кем ты спать собираешься. — Голос Романа вдруг переменился: стал холодным и жестким. Теперь трудно было представить, что он может прийти в неистовство от ревности. — Плевать, поняла? Хоть на шоссе выходи, если между ног свербит. Но Младич мой конкурент, ясно тебе? Да он только и думает, как бы шею мне свернуть! Скажешь, ты этого не знала?

— Откуда я должна была это знать? — растерянно произнесла Лола.

— Говорил я вам, не бывает таких совпадений, — подал голос Сеня. — Подумаешь, принцесса на горошине! — Он повернулся к Лоле. — Опять скажешь, в Домодедове сама по себе к нам прибилась? Кому другому эту сказочку теперь на уши вешай!

— О каких делах ты с ним только что говорила? — еще резче, не проговаривая, а словно выплевывая слова, спросил Роман. — Ну, быстро!

— Я не могла говорить с ним о делах. — Эти слова Лола произнесла уже спокойнее, хотя все еще не могла преодолеть растерянность и чувствовала внутри, где-то в животе, дрожь: слишком неожиданным было все происходившее. — У меня нет никаких собственных дел, и ты это прекрасно знаешь. Я твоя постельная принадлежность. — Она усмехнулась, вспомнив слова Бориса. — И до сих пор тебя это устраивало.

— Ты о моих делах с ним говорила, — медленно, раздельно произнес Кобольд; злоба клокотала у него в горле. — О моих! И я хочу знать, о чем ты ему докладывала — только о Карамазорском комбинате или о чем-то еще.

— О Карамазорском комбинате я понятия не имею. Я о нем читала в газете «Вечерний Душанбе», и то сто лет назад. — Дрожь в животе не проходила, но голос звучал уже спокойно, в этом Лола была уверена. — А тебе не кажется, что ты слишком вошел в образ эмира при гареме? Я тебе все-таки не…

Договорить она не успела. Роман коротко, без замаха, ударил ее по щеке.

— Я тебе, сука неблагодарная, покажу образ… — все с тем же горловым клекотом проговорил он. — Думаешь, если даешь хорошо, так я и голову потерял? И глазками не сверкай, не сверкай, меня этим не проймешь! Говорить, я так понял, не хочешь? Ну, молчи, не пытать же тебя. В Москве разберемся. И с Младичем, и с тобой.

И, не глядя больше на Лолу, он вышел из комнаты. Дверь хлопнула так, что задрожали сложенные из старых камней стены.