Там, конечно, есть кое-какие нюансы, что типа, миры разные бывают, вот только с классификацией я немного запутался. Бардак в наименованиях имеет место быть. И всё из-за того, что Имперская Академия Наук этому потворствует. [17] Конфликт между тупоконечниками и остроконечниками, вялотекущий холиварчик, который на текущий момент прекратился на полуслове, в связи с отсутствием оппонентов. Хотя хрен его знает, мы академиев не кончали, нам эти высокоумные классификационные экзерсисы ни к чему. Всё равно всей моей жизни не хватит всё посетить, посмотреть или хотя бы осознать. Но было бы интересно. Чиста из праздного любопытства. Я как-то читал в юности, что о чём-то подобном писал Кантор, и оно было прекрасно до тех пор, пока стройную теорию не испохабил Рассел. Таких умников надо отправлять рубить лес, чтобы не портили эстетически совершенную картину мира. Но этот вопрос уже и вовсе перетекает в метафизическую плоскость, и им заниматься у меня нет никакого желания. И времени тоже. Вот какой-нибудь академик пусть в них и втыкает. Если я такого умного найду.

Чтобы упростить восприятие, я предпочёл назвать всё так же, как это есть в отголосках древнейших событий нашего мира, в легендах и сагах. Древо, которое называют то Иггдрасиль, то Мировое Древо, то и вовсе непроизносимо на всяких слабоизученных диалектах урду, науатль, кечуа и им подобных. Ну, в общем, такая деловая древесина, которую создал то ли Маниту, то ли Эру-Элеватор, но они, легенды о дереве, есть практически у всех народов мира, что не может не обнадёживать. Ну и на этом дереве, как и полагается, ствол, ветки и миры. Чтобы окончательно не сбить себя с пути истинного, я прекратил эти упражнения, долил в радиатор ещё «нежнейшего», [18] и отправился отдыхать. Всё равно никакой практической пользы, даже опилок, с того древа мне пока не иметь. Вкратце, резюмируя: есть похожие миры, есть непохожие, и их бесконечное множество. Вот, собственно, и вся соль.

Любите ли вы утро так, как ненавижу его я? Нет, утро, вообще-то, ничем не хуже вечера или обеда. В смысле, как времени суток. Но утром нужно вставать, это вам любой студент скажет. И из-за этого утро я ненавижу всеми фибрами моих засохших жабр. Накануне я нагрузился совершенно ненужной мне информацией по самые брови, отчего сейчас трещит башка. Похоже, в таких количествах информация вредна, это любой студент знает. Говорил же я себе стотыщпиццотмильёнов раз — умеренность! Умеренность, и ещё раз умеренность, во всём. Но, увы, иной раз обстоятельства сильнее нас, а тяга к знаниям — неукротима. Ипохондрия, вполне привычная часть общей симптоматики информационного отравления, всё ещё душила меня в своих мягких лапах, а Ичил уже доносил мне на солдафонов.

— Отвянь, — мне что-то не до властных полномочий.

До первой чашки кофе я несносен, это я знаю сам, но не все окружающие. Хотя Ичил мог бы и догадаться, не первый день вместе. И завариваю я его, тоись, кофе, всегда сам, нельзя такое важное дело доверять идиотам из пищеблока.

— Ну давай, что у тебя там? — пробурчал я. — Выкладывай.

Ичил выложил на стол веточку травы.

— Это вместе с твоей кофей завари. Полегчает. А то пил вчера? Мешки под глазами.

— Ты и должен меня лечить. Это твоя прямая обязанность, чтобы твой Улахан Тойон раньше времени копыта не откинул, — у меня тоже есть ответ на его глупые наезды.

— Твои бойцы совсем тупые, — пожаловался Ичил.

— Бытие определяет сознание. Тупое бытие, соответственно, определяет тупое сознание. Они мозги свои отродясь не напрягали, откуда уму взяться-то? Ладно. У тебя всё готово?

— Всё, как раз, чтобы всех напугать до полусмерти.

— Этих не напугаешь. Не тот контингент. Давай, Талгата зови, и начнём, пожалуй.

Для практической демонстрации негодных тактических приёмов я выбрал холм подходящей высоты, воткнул на вершине шест, и пообещал первым пяти бойцам, которые доберутся до шеста, повышение в звании и денежную премию. Четыре сотни встали с четырёх сторон холма и приготовились к штурму. Приготовился и я.

Всё прошло, как по писаному. Бойцы по сигналу ломанулись в одну точку, мешая друг другу. После того, как первые ряды добрались до склонов холма, начали рваться Ичиловы фотодинамические боеприпасы, а потом и вовсе фонтанировать дымом безобразного болотного цвета. Шум, гам, лошади шарахаются в стороны, сбивают друг друга с ног, бойцы падают и полный кабздец. В итоге к шесту доползли пятеро бойцов, остальные либо валялись на склонах, исходя соплями, либо отъехали взад, от греха подальше.

Когда пыль мало-мало улеглась, а переломанных отнесли к докторам, полусотники построили нухуров. Я кратко объявил:

— Я вам хотел продемонстрировать всю пагубность подобных способов ведения боевых действий. Пятеро! Пятеро из четырёхсот человек добрались, с грехом пополам, до вершины. Если бы там был вражеский командир, то и этих бы там положили. Я награждаю отличившихся, как и обещал, а все остальные идут думать. Всё.

Развернулся и уехал. Талгат подъехал ко мне:

— У Тыгына не так было. Там просто бабахали!

— У нас должны быть лучшие. Тяжело в учении, легко в бою. Впитывай мою мудрость. С завтрашнего дня начнёшь отбирать тех лошадей и бойцов, которые не будут бояться грохота. Те, которые испытания не пройдут — тех в патрулирование по улусам, но без всяких там насмешек. Это не слабость духа, а тяжёлая наследственность. Кстати, имей в виду, непригодных людей не бывает, просто начальники не могут найти применения их талантам. Надеюсь, ты проникся, и мне не придётся втыкать тебе два раза. Тех, кто прошёл испытания, готовь к дальнему походу, поедем на настоящую войну, Тыгыну помогать.