– Бао Ю! – Ци Юнь благочестиво обрызгала стену вином. – Поклонись духам деда и матери. Да отведут от тебя все нап асти.

– На самом-то деле, – смутился племянник, – я здесь посторонний. Обычно я чествую предков отца, но коль скоро так тетя желает...

Достав из кармана платок, Бао Юразложил его на тростниковой подстилке и, встав на одно лишь колено, отвесил поклон алтарю. Посчитав его позу смешной, Сюэ Ц яо хихикнула.

– Дура, – Ци Юнь наградила её строгим взглядом. – Над чем потешаешься?

В это мгновенье в дверях показался У Л ун. Не успел он войти, как в гостиной повисло такое безмолвие, что стало слышно, как тлеют в подсвечнике красные свечи. Измерив глазами вскочившего н аноги гостя, У Л ун оглушительно высморкал нос:

– Объявился... Я знал, что когда-нибудь явишься. Я же терпеть не могу эту дрянь...

У Л ун сгреб со стола поминальную утварь, подсвечник, надписанные именами покойных дощечки и, сбросив на п ол, заявил обалдевшей Ци Юнь:

– От живых тебе помощи нет, так какой толк от мертвых?

Усевшись за стол, он обвел все семейство единственным глазом:

– Ну, вы, кто ни есть, налегай на еду. Это вещь настоящая.

Мигом прикончив две миски вареного риса, У Л ун, обгрызая свиное ребро, показал Бао Юдно блестящего блюдца:

– Моё отношение к пище. Ты понял, как я сколотил состояние?

Гость лишь скользнул по тарелке насмешливым взглядом:

– Наслышан. Но как бы то ни было, только способный сумеет чего-то достичь. Уважаю способных.

У Л ун понимающе крякнул, поставил тарелку на стол и обтер жирный рот рукавами:

– Я в юности недоедал и всегда говорил себе: стану богатым, за раз съем свинью, пол коровы и риса две дюжины мисок. Теперь я богат. А на что я способен? Две миски вареного риса? Свиное ребро? Это сильно меня огорчает.

Гость выронил палочки и, позабыв о приличиях, долго смеялся, схватившись рукой за живот. Наконец, Бао Юразглядел, что на лицах других едоков нет и тени улыбки. У Л ун был особенно мрачен. Один его глаз застилала белесая мгла, во втором разгорались зловещие искорки. Переведя разговор на иную стезю, Бао Ю, оживленно болтая ногой под столом, вдруг наткнулся на чье-то бедро. Он отвел свою ногу. Опять чья-то ляжка. Отбил приставучую ногу коленом. Один раз, другой. Но она лишь тесней прижималась к нему. Бао Юкраем глаза заметил полоску румянца на бледном лице Сюэ Ц яо. Она отводила глаза, но в них явно читалось желанье «еще не раскрывшего венчик цветка».

Остановив на дворе Бао Ю, У Лун, смерив его от макушки до пят неприязненным взглядом, уперся глазами в ширинку заморского кроя штанов.

– Ты не вырос в почтенного Лю, – процедил наконец-то У Л ун, ковыряясь в зубах зубочисткой. – Крепыш ты обличьем. Чем старше, тем больше похож на него.

– На кого? Никогда это имя не слышал.

– Не слышал про шутку почтенного Лю? Как елду Крепыша мне в подарок на свадьбу прислал? – У Лун вз ялся рассматривать выуженный меж зубов лоскуток желтоватого мяса. – Большой был шутник. С Крепышом и того веселей обошелся. Скормил тело рыбам, елду же собаки сожрали.

– Так этот Крепыш уже мертв? – равнодушно спросил Бао Ю. – К мертвым я безразличен. Меня, как и дядю, всегда занимали живые.

Проснувшись ни свет ни заря от несносной гнилой духоты – запах тленья в дождливый сезон источают тяжелые перегородки, рассованное по комодам тряпьё… – Сюэ Ц яо, примерив одно за другим свои летние платья, оделась в пурпурное, без рукавов, в крупный белый цветочек цип ао [4] . Собрав свои волосы в пук на затылке, она поместила в него орхидею, но, глянувши в зеркальце, пук распустила и, сев на кровать, принял ась с резким свистом расчесывать длинные локоны.

– Хватит чесаться! – кривая нога показалась из-под одеяла. – Не знаешь, что зубы мои от противного писка болят?

Перекатив, как полено, иссохшую плоть, Ми Шэн перевернулся на сп ину:

– С утра и до н очи свои лохмы чешешь. Меня разбудила...

– С утра и до н очи ко мне придираешься. Пукну нечаянно, сразу орать.

Сюэ Ц яо с трагической миною засеменила к окну, продолжая елозить расческой по прядям. Она собиралась стянуть свои волосы шелковой ленточкой, как институтка. Ей страсть как хотелось избавиться от надоевшей прически.

– А то не понятно мне, ради кого красотищу наводишь, – взяв в толк побужденья жены, разъяренный Ми Ш эн подскочил на кровати. – Дешевка! А ну лохмы в пук. И не смей распускать. Чтобы было, как раньше... Ты слышишь меня?

В волосах Сюэ Ц яо застряла расческа. Округлые плечи её с золотистою бархатной кожей вдруг стали дрожать.

– Что, нельзя? Ничего мне нельзя, – Сюэ Ц яо уперлась глазами в зажавшую гребень ладонь. – На прическу и ту дозволенья просить. Я тебе деревянная кукла?