Но на него она не смотрит. А он говорит:

— Может, всё это только к лучшему.

— Премного благодарна.

— Переведём дыхание.

— А я и не догадывалась, что у нас соревнования в беге. — Она берёт пепельницу и без всякой нужды вытряхивает её в корзину для бумаг. — Ты не вернёшься?

— Ты ведь нужна здесь всего недели на три. Если всё будет нормально.

Она молчит. Через некоторое время произносит:

— Ну что ж. Это мне урок. Буду знать, как шутки шутить про ясновидение.

— Да уж. Это, оказывается, довольно опасно.

Она бросает на него обиженный взгляд:

— Ты ещё раз не попросишь меня выйти за тебя замуж?

— Я стараюсь не повторять дурацких ошибок.

— Вся твоя жизнь — сплошная ошибка. Ты сам только что сказал.

— Тем более важно не втягивать туда ещё и тебя.

— Мне, конечно, не надо бы соглашаться.

— Тогда в чём дело?

Она наклоняется и начинает взбивать подушку.

— Я всё время думаю об этом. Много думаю. И подозреваю, гораздо серьёзнее, чем ты. Несмотря на все твои разговоры.

— Тогда ты должна бы представлять себе, почему из этого ничего хорошего не выйдет.

— Я понимаю — все признаки скорее против, чем за. Как ты и утверждаешь. — Она продолжает приводить в порядок диванные подушки, поднимает одну, рассматривает отпоровшийся шнур. — Я просто хочу спросить, почему то, что ты не захочешь повсюду тащиться за мной, а я не захочу всё бросить, чтобы штопать тебе носки, — плохо, а не хорошо. Это самое лучшее, на что я могу рассчитывать. Роль домашней наседки меня вовсе не привлекает. Именно из-за этого и рухнула моя единственная — до тебя — серьёзная связь. И так оно всегда и будет с любым нормальным человеком моего возраста… Я просто пытаюсь быть честной, — добавляет она.

— Тогда определённо ничего не выйдет, Дженни. Очень важный компонент таких браков — недостаток честности. Думаю, нам с тобой это не под силу. В конечном счёте.

Она укладывает подушку на место.

— Ты, кажется, никак не можешь понять, что очень нужен мне. Во многих смыслах.

— Не обязательно я.

Она отходит от дивана и усаживается в кресло. Сидит сгорбившись, голова низко опущена.

— Мне уже страшно.

— Это только доказывает, что я плохо на тебя действую. И так будет всегда.

— Мне надо решить насчёт новой роли.

— Ты знаешь, что я об этом думаю. Он — человек что надо. И сценарий он вытянет. Соглашайся.

— «И развяжи мне руки». — Она меняет тон: — Я знала бы, что ты меня ждёшь. Что ты — рядом.

— Но так оно и будет. Пока ты этого хочешь. Ты же знаешь. — Он ищет слова, которые могли бы её утешить. — Знаешь, ты ведь можешь переехать в «Хижину». Эйб и Милдред будут просто счастливы.

— Может, я так и сделаю. И не меняй тему. — Она затягивайся сигаретой, выдыхает дым, поднимает на него глаза. Он так и не отошёл от телефона. — Отметим: ты так и не сказал, что я — самое лучшее, на что можешь рассчитывать ты.

— Ты уже торгуешься!

— А ты скрываешь. Это ещё хуже.

— Что я такое скрываю?

— Своё прошлое.

— Не очень-то оно интересно. Моё прошлое.

— Это глупый, поверхностный, уклончивый ответ.

Она делает паузы между прилагательными. Слова звучат как щёлканье хлыста. Дэн отводит взгляд.

— То же можно сказать о большей части моего прошлого.

— Это сценическая реплика. Не реальность. — Он не отвечает. — Но так ведь можно сказать о прошлом любого из нас. Не понимаю, почему ты считаешь, что твоё прошлое так особенно ужасно.

— Я не говорю, что оно ужасно. Оно не изжито. Не исторгнуто из себя. — Он отходит к дивану, садится; диван — под прямым углом к креслу Дженни. — Дело не в статистике. Даже не в фактах личной биографии. Дело просто в личном восприятии. — Она молчит, ничем ему не помогая. Он продолжает: — Я неправильно тебе сказал. То, что я ощутил сегодня днём, было вовсе не чувством пустоты. Скорее наоборот. Как будто здорово переел. Тяжкий груз непереваренного. Как жёрнов.

Она разглядывает кончик своей сигареты.

— А что такого сказала твоя бывшая жена, когда ты возмутился?

— Про этот снимок в «Экспрессе». Не удержалась — надо было меня уколоть.

Теперь она рассматривает ковёр.

— А у тебя — то же самое?

— Что «то же самое»?

— Чувство ненависти? Я слышала, ты сказал: «Это всё прошло и быльём поросло».

— А ты лет через двадцать будешь считать, что всё, что сейчас, — быльём поросло?

— Что бы ни случилось, я не захочу снова причинить тебе боль.

Она не поднимает на него глаз, а он вглядывается в её лицо — упрямое лицо обиженного ребёнка и ревнивой молодой женщины; ему так хочется обнять её, растопить лёд, но он подавляет это желание и молча хвалит себя за это. Теперь он разглядывает то, что осталось в бокале от значительно большей, чем «на два пальца», порции виски.