— А он сказал тебе, почему заговорил с тобой обо всём этом?

— Он сказал, что ты рассказала ему о нас с тобой. До вашей свадьбы.

Многозначительное замешательство. Но голос её прозвучал спокойно:

— Да. Это правда. Я ему рассказала.

— Жаль, я не знал об этом. — Она промолчала. — А он предположил, что истоки всех неудач именно в этом.

— В том, что я ему рассказала? Или — что мы тебе не сказали?

— Кажется, он считал — и в том, и в другом. В этой всеобщей игре в прятки.

— Мы ведь обсуждали, говорить тебе или нет. Тогда нам казалось, что есть основательные причины не говорить.

— И какие же? — Молчание. Я набрал в лёгкие побольше воздуха. — Джейн, все будут интересоваться тем, почему он выбрал именно этот момент. Мы не можем сейчас не поговорить об этом.

И снова пауза. Потом она сказала:

— Твои отношения с Нэлл?

— И больше ничего?

— Я думаю, у меня просто инстинкт самосохранения сработал. Я чувствовала, что в каком-то смысле предала тебя. И Энтони. А ему было приятнее делать вид, что он тебя простил втайне от тебя. Потому что тогда не надо было бы открыто признать, что на самом-то деле не простил и никогда не простит. — Она помолчала, потом добавила: — Всегда можно найти основательные причины, чтобы делать то, что хочется.

— Он всё время говорил о необходимости исправить неудачный проект. Я полагаю, что за всем этим крылось представление о каком-то мифическом истинном союзе — нашем с тобой браке, который он… которому он помешал. — Джейн опять не откликнулась на молчаливое приглашение высказаться. — Вроде бы ты — запертый шкаф, единственный ключ от которого в моих руках. А у меня создалось впечатление, что он не только живёт в прошлом, но ещё и зачеркнул для себя всю последовавшую за этим прошлым реальность. Я попытался сказать ему об этом. Не думаю, что он меня услышал.

Я ждал, чтобы она согласилась или возразила. Дверь комнаты была открыта, и я слышал, как прошла к себе наверх девушка-француженка. Этажом выше тихо закрылась дверь, и мы расслышали над нашими головами слабый отзвук шагов — как когда-то, в совершенно иных обстоятельствах.

Наконец Джейн сказала:

— Боюсь, в душе он так никогда и не повзрослел.

— Я не подозревал, что все связи между вами настолько порваны. Фактически оборваны напрочь.

— Наша семья стала похожа на те семьи, которые выживают лишь потому, что партнёры копят и хранят друг от друга свои тайны. Запретные зоны.

— Так не похоже на то, с чего начиналось.

— Я думаю, наша предположительная полная откровенность друг с другом всегда была несколько… — Она не закончила фразу.

— Ну, не вижу ничего предположительного в той полной откровенности, что заставила тебя рассказать ему о нас с тобой.

— Если не считать, что с того момента наш предположительный брак строился на тайне, о которой я ему ничего не сказала.

— Не так уж долго. — Джейн промолчала. — Когда же ты ему сказала?

— Когда мы были в Штатах. Летом.

— Как он это воспринял? Плохо?

Она потрясла головой, будто вновь переживая былое отчаяние, вздохнула:

— О собственном подсознании он всю жизнь знал ровно столько, сколько новорождённый младенец. Установился стереотип. Разумеется, тогда мы этого не поняли. Все задним умом крепки. Но мало-помалу, год от года, делиться друг с другом тем, что каждый из нас поистине чувствует по тому или иному поводу, становилось всё более… Вроде бы козырей сбрасываешь. Делаешь что не положено.

— Но ты догадывалась, почему он хотел, чтобы я приехал?

— Подозревала, что тебя, так или иначе, попросят расплатиться за его раскаяние.

— Это слишком резко сказано.

— Тебе не пришлось большую часть жизни выслушивать лицемерные католические назидания.

Я усмехнулся, по-прежнему сидя к ней спиной.

— А твоя новая вера от этого совершенно свободна?

— Ну, они по крайней мере говорят о спасении общества. Не личности.

Я вспомнил, что говорил Энтони о совершенствовании мира через совершенствование индивида. Должно быть, это было в какой-то мере попыткой задним числом изменить собственные убеждения, а то и реакцией на безнадёжность, поселившуюся в душе женщины, с которой я сейчас разговаривал. Но мне не хотелось, чтобы наш разговор вылился в дискуссию на общие темы.

— Вот тебе и прямая причина того, что он сделал. Думаю, это все легко проглотят.

— А что им остаётся делать?

Каждую фразу, особенно эту последнюю, Джейн произносила так, будто она заключительная и разговор сейчас будет закончен. Я нащупал сигареты и предложил ей, ожидая, что она откажется и уйдёт, но она взяла одну. Я встал, чтобы дать ей огня, потом снова сел в ногах кровати, на сей раз — к Джейн лицом. И вот теперь, не отрывая глаз от нижнего края занавесей, она заговорила сама: