– Ты так думаешь, папочка? – тихо проговорила Ирен.

Глаза ее были опущены.

Винсент полагал, что ему придется уговаривать дочь. Он взял ее руки в свои и ласково погладил.

– Еще хотя бы год, – повторил он. – Я хочу, чтобы моя Ирен блистала познаниями так же, как и красотой.

– Если таково ваше желание, отец... – пробормотала девочка.

– Посуди сама... Дома тебе будет одиноко. Веселого там мало, – вздохнул Карпантье. – Это дом труженика. Я старею. В иные дни меня охватывает страх, я думаю, уж не схожу ли я и вправду с ума. Поцелуй меня. Ты не сердишься?

Ирен поцеловала отца десять раз вместо одного, и они, взявшись за руки, пошли назад по аллее.

На середине пути Карпантье остановился. Лицо его казалось теперь смущенным.

– Да у вас тут деревья, как в Тюильри! – воскликнул Винсент. – Какая красота! На обычные наши сады и смотреть после этого не захочешь. Вы тут, наверное, редко болеете?

– Здешние монахини, – подхватила Ирен, заинтересованная новым поворотом разговора, – считают, что климат в их садах благотворнее, чем в Ницце.

– И я полагаю, что эти дамы совершенно правы, – кивнул Карпантье. – О, как бы я хотел отвезти тебя в Ниццу или в Италию! – воскликнул он. – Но, к сожалению, это невозможно. Послушай, золотко, могу ли я попросить тебя кое о чем?..

В удивленных и улыбающихся глазах девочки вы угадали бы затаенную надежду.

– Слушаю, отец, – ответила Ирен.

– У меня дела... – сбивчиво заговорил Винсент. – Я должен уехать... Короче, ты сама понимаешь, что только крайняя необходимость заставляет меня обращаться к тебе с такой просьбой... Твои каникулы всегда были для меня даже большим праздником, чем для тебя самой...

Винсент потупил взор, Ирен же, напротив, подняла глаза.

– Неделю, другую... – с трудом, выдавливал из себя Карпантье, – в крайнем случае месяц...

– Я проведу здесь столько времени, сколько вы пожелаете, отец, – взволнованно остановила его дочь. – И никогда не бойтесь о чем-то попросить меня.

– И ты на меня не сердишься? – осведомился Винсент удивленно и почти обиженно.

– Разве я не способна ценить вашу доброту? – воскликнула Ирен.

– И это не слишком огорчит тебя? – внимательно взглянул на дочь Карпантье.

Ирен обвила его шею руками. Девочка плакала и сменилась одновременно.

– Отец, дорогой, навещай меня почаще! – вскричала она.

Винсент в порыве благодарности поцеловал ей руки и ушел.

Через несколько минут Ирен заметила мать Марию неподалеку от скамейки, возле которой они расстались.

Девушка казалась задумчивой и озабоченной.

В ответ на вопросительный взгляд итальянки она проговорила:

– Возможно, я поступила дурно. Я бы перестала себя уважать, если бы считала, что ломаю комедию... Я плакала и этим причинила отцу боль, но могла ли я признаться ему, что слезы эти были наполовину слезами радости?

– Почему же вы плакали, дитя мое? – вскинула брови монахиня.

– Потому что отец попросил меня провести каникулы здесь, – объяснила Ирен.

Черные глаза итальянки сверкнули огнем.

– Ах вот как? – вырвалось у нее. – Он, стало быть, хочет остаться один?

И тут же монахиня спохватилась.

– Так вы не покинете нас, Ирен? – спросила она. И ласково прижала девочку к себе. Ирен спрятала лицо у итальянки на груди и пролепетала срывающимся голосом:

– Нет, не покину. И я так люблю вас, что рада остаться в монастыре.

Ренье стал к тому времени высоким красивым двадцатилетним юношей с веселым и открытым лицом, обрамленным черными кудрями. Мастерская молодого художника размещалась на Западной улице, напротив боковой ограды Люксембургского сада.

Мастерская эта не походила на изысканные апартаменты, как бывает порой у иных маститых живописцев, однако здесь был простор, воздух, великолепное освещение и куда меньше пыли, чем обнаруживаешь обычно у начинающих гениев.

Я знаю славных юнцов, которым, возможно, суждено в будущем потрясти мир своими шедеврами; так вот, эти люди сочли бы себя опозоренными, если бы из-под растрепанных бород у них не торчали какие-нибудь пунцовые лохмотья, а в мастерских не царил бы отвратительнейший беспорядок – тоже плод их артистической фантазий. В каждом художнике живет ребенок.

Гипсовая безделушка, цена которой – десять сантимов, хорошенько облупившись от времени, может сделаться бесценной.

На грош дерьма в порошке – и вот вам невиданные краски!