В этом доме один весьма известный филантроп, занимающийся проблемой благоустройства жилья для рабочих, сдает внаем тридцать душегубок – правда, за умеренную плату; умеренной, впрочем, ее может назвать разве что ростовщик.

Я думаю, что изумительное человеколюбие домовладельцев, пекущихся о благе народа, несколько сдерживается необходимостью придушивать его не до конца.

Клянусь, что в 1843 году я знавал одного защитника бедных, который делил каждую комнату пополам в ширину и в высоту, говоря, что хочет (я привожу его собственные слова) «разместить всех несчастных на должном уровне».

Благодаря этой чудовищной милосердной операции он получал не меньше ста дополнительных франков с этажа.

Теперь он занимает жилище куда более тесное. Да помилует его Господь!

Пройдя под арку дома, вы попадаете в галерею, что выведет вас в сад, где растут яблони и вишни и цветет чахлая сирень.

Весь сад разбит на квадратики – метр на метр или два метра на два, – и каждый квадратик отделен от другого низенькой решеткой. Сад потому похож на шахматную доску.

Каждый жилец – полновластный хозяин на своем квадратике.

До сих пор желающим демонстрируют один из этих игрушечных садиков: в незапамятный год баснословного урожая в нем на зависть соседям созрело три вишни.

Продвигаясь все дальше вглубь и миновав сад, вы наконец приблизитесь к особняку – достаточно изящному и красивому, что особенно заметно, если сравнивать его с дворовыми постройками.

Его фасад, украшенный мифологическими скульптурами, прячется в тени двух высоченных лип. Домишки нашего времени, со всех сторон обступившие старинное здание, этот осколок прежней роскоши, выглядят куда более ветхими. Над входной дверью сохранился герб, а поддерживают его два дикаря с перьями на головах и копьями в руках. Некогда это была, вероятно, загородная вилла или же уединенный павильон в таинственной сени деревьев, где предавались служению музам.

Теперь здесь снимали комнаты – одну целиком или же перегороженную на вышеописанный манер – трудящиеся мужского и женского пола, наводняющие этот рабочий квартал.

Когда-то здесь царила неземная любовь, нынче же царят нищета и скудность, и редко, очень редко среди заводов, фабрик и доходных домов можно встретить обломок прошлого, напоминающий о «причудах», в честь которых некогда назывались улицы. Лишь подойдя вплотную, можно угадать в обветшалом строении такой вот храм красоты, возведенный каким-нибудь богачом-торговцем, желавшим не отстать в изяществе и роскоши от знати.

В наши дни повсюду, за исключением разве одного только кладбища, где о своих правах по-прежнему заявляет посмертное высокомерие, честный каждодневный труд вытеснил великолепные сумасбродства и капризы огромных состояний, нажитых праведным или неправедным путем.

Особняк за садом назывался павильон Гейо. Уж не знаю, принимали Гейо участие в крестовых походах или нет, однако несомненно одно – среди них было немало банкиров, и каждому известно, что Тюркарэ приобрел дворянство, наживаясь на ближних.

Особняк был четырехэтажным. Окна верхнего этажа выходили на кладбище; отсюда до кладбища было гораздо ближе, чем до улицы Отходящих. От улицы дом отделяли обширный двор, длинный ряд сараев и сад, похожий на шахматную доску, а от кладбища – только Грушевая улица, где в то время еще не возвели ни одного здания.

Да простит меня читатель за то, что я увел его так далеко, да еще и столь извилистым путем, но действие нашего повествования будет разворачиваться именно здесь, на верхнем этаже особняка Гейо.

Сводчатая дверь под старыми липами ведет на лестницу; ее ступени изрядно стерты от времени, но она по-прежнему горда собой и своими изящными коваными перилами.

На площадку четвертого этажа выходят три двери – одна со стороны двора и две со стороны кладбища.

Впрочем, здесь есть еще и коридорчик, в конце которого – дверь в комнату для прислуги, располагающаяся в эркере особняка.

К первой двери справа от лестницы вместо таблички приколота карточка, и на ней выведено четко и разборчиво бисерным почерком: «Мадемуазель Ирен, вышивальщица».

В двери слева от лестницы торчит ключ, к нему прицеплен клочок бумаги с надписью: «Комната сдается».

Дверь комнаты для прислуги прячется в тени.

И, наконец, на четвертой двери чья-то неуклюжая рука жирно вывела мелом с наивным самодовольством: «Господин и госпожа Канада, рантье, проживающие в Париже».

Сюда-то и войдем на склоне жаркого дня второй половины августа 1843 года.

Оба окна в комнате господ Канада выходят на заднюю стену шестиэтажного дома, и частые окошки-дырки проглядывают сквозь уже слегка поредевшую листву лип.