– Все это очень хорошо, – заявил в свою очередь Носе, – и мы можем поздравить себя с тем, что нас ожидает сейчас горячий ужин, а не холодная могила, однако же, четверо из нас покалечены, и нам предстоит объясняться с Гонзага.

– А что мы ему скажем? – с беспокойством спросил толстяк Ориоль. – Ведь он велел нам не трогать этого турка. Да и Пейроль нас предупреждал.

В общем, положение было аховое, и будущее обещало грозу и даже бурю.

– Мы допустили ошибку, – проворчал Лавалад, – когда отправились в Алькасар, где стали посмешищем для всего дворца, а вечером, не насытившись, собрали толпу и нарвались на тумаки этого мусульманина!

– Ошибку? – заорал Ориоль. – Мы допустили ошибку?! Носе, ты хочешь сказать! Разве не он втянул нас в эту историю?

– Черт вас побери! – возмутился Носе. – Вы и сами виноваты… Где вы изволили пропадать, господа, когда здесь сыпались удары?

– Мы с Ориолем не искали Лагардера, – возразил задетый за живое Лавалад. – А вот вы завидели какого-то горбуна и сразу же уверились в том, что это – шевалье. Турок – всего лишь его бледная тень, но вот что он с вами сделал…

Перепалка стала принимать неприятный оборот, и только рана Носе помешала приятелям пустить в ход шпаги – самый убедительный аргумент в споре.

– Да вы что, совсем рехнулись? – воскликнул Тарани. – Нам нужно держаться друг дружки, а не враждовать между собой. Давайте присядем вот на этот парапет и поговорим. Сколько ты еще собираешься хворать, Носе?

– Пять-шесть дней… ну а ты сам?

– Перевязь смягчила удар, и если бы я не почувствовал, что по груди течет кровь, то и не понял бы, что ранен. Бац тоже несколько дней будет хромать. Монтобер, по-моему, пострадал больше всех, так что никакая микстура не поможет ему избавиться от головной боли… Теперь же надо не ругать тех, кто не пострадал, а напротив, поздравить их, потому что не могли же в схватке ранить нас всех!

– А как ты предлагаешь нам оправдываться?

– По-моему, о турке нужно помалкивать. Трупов не было, полиция не появлялась, а этот малый промолчит, потому что он немой. Монахи и нищие скрылись до того, как началась потасовка, так что, кроме нас, никто ничего не видел.

– Ты рассуждаешь верно, – одобрил Носе. – Мы легко можем объяснить, что на нас напали вооруженные кинжалами бродяги, которые разбежались, как только мы вынули шпаги. За это нас не пожурят, а пожалеют.

– Тем более, – сказал Таранн, – что завтра свадьба, на которой все мы должны присутствовать; ты придешь с подвязанной рукой, фон Баца кто-нибудь будет поддерживать, а Монтобер явится в шлеме из бинтов. Мою рану, к сожалению, не видно, но вы вполне можете сами рассказать о ней. Однако ни сегодня вечером, ни завтра, ни вообще когда-либо мы не должны упоминать о турке.

Придя, таким образом, к согласию, пострадавшие отправились перевязывать свои царапины; а затем все вместе направились к принцу, который недоумевал, почему его клевреты задерживаются.

– Так, так… – приветствовал их Гонзага. – И каково же ваше мнение об этом так называемом Лагардере и о приеме, который он вам оказал? Если верить Пейролю, то прием был прохладным.

– Он – грубая скотина, – ответил Носе. – Сначала я намеревался проучить его за дерзость, но потом решил, что правильнее будет выказать ему наше презрение. С людьми такого рода не стоит связываться.

Во время этой краткой беседы Филипп Мантуанский не поднимал головы, но внезапно в комнату вошел Пейроль, воскликнувший:

– Господа, да вы никак дрались?

– Дрались? – встрепенулся Гонзага и повернулся к дворянам. – Так с кем же вы изволили сражаться?..

– С кем?.. А черт его знает, с кем! – отозвался Носе. – Нам нанесли несколько ударов кинжалами, и прежде чем мы успели вынуть свои шпаги, чтобы ответить обидчикам, – это были бродяги, которые кишмя кишат сейчас на улицах Мадрида, – их и след простыл.

– Я пожалуюсь королю, – проворчал принц.

– Вряд ли у короля будет время заниматься делом, которое того почти не стоит. Монтоберу расшибли голову, у фон Баца задета ляжка, у Таранна царапина на боку, а меня самого кольнули в плечо. О таких мелочах и говорить-то стыдно.

– Будь по-вашему! Идите отдыхать. Могу ли я рассчитывать, что завтра в одиннадцать утра вы будете со мной в Сан-Исидоро?

– Несомненно, и все до единого, монсеньор.

После этих слов Носе сообщники удалились, весьма довольные тем, что дело обернулось столь счастливым образом.

На следующий день с самого рассвета Алькасар принял праздничный вид. С башен и подоконников свешивались золотистые полотнища; из амбразур палили пушки, извергая языки пламени и облака дыма в честь тех, чей союз ожидало высокое благословение. Знатные особы, во множестве прибывшие накануне или ночью из самых дальних провинций, заполнили дворец.

Те из них, кого пригласил король, и кто пользовался всеобщей известностью, принимались с большими почестями, по-дружески; а сколько было иной публики, более скромной, робко скользившей и терявшейся в переходах и залах дворца!