Зеленый дом
вернуться

Крамер Теодор
Шрифт:

Хлеба в Мархфельде

В дни, когда понатыкано пугал в хлеба и окучена вся свекловица в бороздах, убираются грабли и тачки с полей и безлюдное море зеленых стеблей оставляется впитывать влагу и воздух. И волнуется хлеб от межи до межи, — только в эти часы убеждаешься толком, как деревни малы, как они далеки; и трепещут колючей листвой бодяки, лубенея на пыльном ветру за проселком. Постепенно в пшенице твердеет стебло, избавляются зерна от млечного сока; а над ровным простором один верболоз невысокие кроны вдоль русел вознес, отражаясь в серебряной глади потока. Только хлеб в тишине шелестит на ветру да кузнечик звенит, — вся земля опочила; лишь под вечер, предвидя потребу косьбы, деревушки, в прозрачной дали голубы, на часок оглашаются пеньем точила.

Год винограда

Лоза в цвету — всё гуще, всё нарядней, долина по-весеннему свежа; я коротаю год при виноградне, определен деревней в сторожа. Почую холод — силу собираю, зову сельчан, вовсю трублю в рожок: раскладывайте, мол, костры по краю, палите всё, что просится в разжог. Лоза в листве, черед зачаться гроздам, страшилы позамотаны в тряпье; меж тыкв уютно греться по бороздам, лесс налипает на лицо мое. Харчей промыслю за каменоломней, — где прячусь я, не знает ни один, — колени к подбородку, поукромней, и засыпаю, обхвативши дрын. Зрелеют грозды, множится прибыток, — тычины подставляю; где пора, сметаю с листьев и давлю улиток, меж тем в долине — сенокос, жара. Слежу — не забредет ли кто нездешний, лещину рву, хоть и негуст улов, грызу дички да балуюсь черешней и дудочкой дразню перепелов. Созрели грозды, и летать не впору объевшемуся ягодой скворцу; пусть виноградарь приступает к сбору, а мой сезонный труд пришел к концу. Всплывает запах сусла над давильней, мне именно теперь понять дано: чем урожайней год, чем изобильней, тем кровь моя зрелее, как вино.

В лессовом краю

Под листвою — стволы, под колосьями — лесс, под корнями — скала на скале; вот и осень: от ветра трещат кочаны и соломинки клевера в поле черны, — изначальность приходит к земле. Что ни русло — обрыв, что ни устье — овраг (только чахлая травка вверху); проступают в кустарниках древние пни, и буреют утесы, как будто они лишь сегодня воздвиглись во мху. Створки древних моллюсков под плугом хрустят в темном мергеле, в лессе, в песке; под побегами дремлет гнилая сосна, виноградник по склонам течет, как волна, и кричит коростель вдалеке.

Последнее странствие

Бродяжничество долгое мое! К концу подходит летняя жара. Пшеница сжата, сметано стожье и в рост пошли по новой клевера. Благословенны воздух и простор! Орляк уже не ранит стертых ног; рокочет обезъягодевший бор и вечером всё чаще холодок. Я никогда не ускоряю шаг, не забредаю дважды никуда; мне всё одно — ребенок и батрак, кустарник, и булыжник, и звезда.

Последняя улица

Эта улица, где громыхает трамвай по булыжнику, словно плетется спросонок прочь из города, мимо столбов и собак, мимо хода в ломбард, мимо двери в кабак, мимо пыльных акаций и жалких лавчонок. Мимо рынка и мимо солдатских казарм, прочь, туда, где кончаются камни бордюра, далеко за последний квартал, за пустырь, где прибой катафалков, раздавшийся вширь, гроб за гробом несет тяжело и понуро. И в конце, на последнем участке пути, вдруг сужается, чтобы застыть утомленно у ворот, за которыми годы легки, где надгробия и восковые венки принимают прибывших в единое лоно.

Условный знак

Проселком не спеша бреду. Гадючий свист на пустыре. Поди-ка утаи нужду, дыра в одежке на дыре. Так от дверей и до дверей бреду с утра и до утра и только горстку сухарей прошу у каждого двора. А кто не даст ни крошки мне, того нисколько не браню — рисую домик на стене, а сверху дома — пятерню. Здесь не хотели мне помочь — смотрите, вот моя рука. Заметят этот знак и в ночь сюда подпустят огонька.

Если хочет богадельщик

Если хочет богадельщик наскрести на выпивон, то, стащивши из кладовки инструменты и веревки, на пустырь выходит он. Там, где падаль зарывают, можно выкопать крота. Воронье орет нещадно и, хотя уже прохладно, голубеет высота. Богадельщик в землю тычет то лопатой, то кайлой, он владельца шкурки гладкой зашибает рукояткой, чтобы сразу дух долой. Опекун скандалить станет — нализались, подлецы! С кротолова взятки гладки, лишь винцо шибает в пятки хмелем затхлой кислецы.

Ужин

Над домом вечер тяжко сник. Скоблит колоду ученик и соскребает со столов ошметья сала и мослов. Шумят в пекарне за стеной, повсюду тяжкий дух мясной, рабочий фартук, кровью сплошь загваздан, стал на жесть похож. Он замер с тряпкою в углу; он видит, как бредет к столу мясник — старик, но будь-здоров — и двое старших мастеров. Зовут: мол, скромника не строй. На блюде — шкварки; пир горой. Хозяйский пес слюну пустил. Тут парню не хватает сил. Он видит тучи синих мух, он чует хлева смрадный дух. Блестит прилавок, словно лак, рука сжимается в кулак. Один из младших мясников глядит на парня: ишь каков, — и, поучить решив уму, дает затрещину ему. Багровый след во всю скулу; парнишка тащится к столу и там, себя в руках держа, глядит на лезвие ножа.