– Внизу пострадавший! – заорал полковник командирским басом и указал пальцем на нескольких ребят в масках. – Ей вы, быстро туда! – приказал он.

Но не успели спецназовцы сориентироваться, по какому поводу новая тревога, как внезапно тьму разрезал пронзительный и резкий гудок. Со стороны леса, в направлении города, двигался зловеще широкий и длинный состав локомотивов товарного поезда, доверху заполненных тяжело добытым черным углем. Вдруг парень Габриэль пришел в себя, и появилась крошечная искорка надежды. Но он не мог подняться, да что там – он даже не мог пошевелиться. Похоже, что при падении он не только поломал себе обе ноги, но еще и серьезно повредил позвоночник.

“Ту-у-у-у-ууу!” – товарняк еще раз подал сигнал, прося освободить железнодорожные пути и начал резко тормозить.

Очередной гудок поезда и гул тормозов окончательно вывели всех из оцепенения – но было уже поздно. Вагоны неслись слишком быстро. Вот девушка и полковник смотрят на еле подвижное тело, а вот оно уже сокрылось под тяжелой железной гусеницей с множеством круглых ножек из закаленной стали. Колеса разделали тело на несколько крупных частей, словно небрежный, неумелый Казахстанский мясник Рафик. После увиденного Габриэль закачалась, как почти спиленное дерево, и упала на асфальт…

* * *

С тех пор прошло уже немало времени – целых четыре с лишним года. Но Габриэль почему-то до сих пор четко помнила фрагмент протокола, насмешливо гласивший: “Оторванную голову Кенни с открытым ртом и пятном вороньего помета, залепившим глаз, нашли в грязной канаве в пяти метрах от места столкновения”. А также ей запомнились последние слова этого жуткого человека. Когда его садили в клетку, он видел и отметил Габриэль точно так же, как загибают край книжной страницы, чтобы потом вернуться к ней. Тогда он сказал: “Обещаю, я до тебя еще доберусь!” Вполне возможно, что это была всего лишь слуховая галлюцинация, иллюзия, вызванная на почве полнейшего шока. Но быть в этом точно уверенной девушка не могла.

На постамент из мрамора, под которым глубоко-глубоко в сырой земле лежал молодой парень, пусть упокоится его душа, приземлился огромных размеров ворон.

– Каррр! – протяжно подсказала птица, взмахивая черными крыльями.

К этому моменту щеки у Габриэль почти полиловели, по лбу пошли жуткие красные пятна, будто клейма, а прямо между глаз быстро пульсировала вздувшаяся вена. На мгновение ее дыхание перехватило, словно невидимым ошейником, а с нижнего века скатилась слеза, незаметно сползая вниз по гладкой щеке.

– Нет! – прохрипела она. – Это я до тебя доберусь.

В лунном свете безжалостно блеснуло острое лезвие кинжала, который она вытащила из кожаного чехла, и сейчас крепко держала в левой руке. Подул пронзительный ветер, навевая новые воспоминания о далеком прошлом. Некоторые воспоминания как смоляное чучело – к ним прилипаешь. Пальцы Габриэль еще сильнее стиснули костяную рукоятку кинжала, и она повторила вышесказанное, но уже на тон выше и более уверенно:

– Это я до тебя доберусь!

В заплаканных глазах девушки появился нездоровый блеск. Почти такой же, как и на ее оружии “Долга”. Люди правду говорят: “Месть – это блюдо, которое принято подавать холодным” И это чистая правда – вкусней всего оно делается лишь только тогда, когда хорошенько остынет. Девушка уверенно кивнула. Этот жест имел непосредственное отношение к делу. Для нее наступило то самое долгожданное время мести… время кровавой мести!

Почуяв приближение Габриэль, кладбищенские собаки подали голос. Но их хозяйка – бабушка Христина, казалось, ничего и не услышала; ни проходящей поодаль девушки, ни даже своих псов. Что-то ей сегодня было грустно. Монотонная работа целиком поглотила ее. Плавные движения метлой издавали шуршащие звуки. Опавшие листья собирались в кучу. Потом она сожжет их и уйдет домой, но это будет потом. Сейчас бабушка Христина нашептывала себе слова песни:

На ветвях возле могилы,

Все также пусто и уныло.

Сквозь лапник выйду в бор густой,

Где виделась в последний раз с тобой.

Укутал вечер бархатным платком,

Путь мой извилистый в краю лесном.

И черный лес стоит в затишье…

Больно мне, больно!

…и пения птиц не слышно.

Без тебя сама я не своя. Без тебя…

Все наедине с собой, вне себя.

Без тебя часы считаю, а с тобой,

Все секунды замирают. И покой…

Большая луна, напоминавшая серебреную монету, плыла между грудами облаков. Ветер гнал их по темной воздушной реке, будто позолоченные шлюпки. Лунный свет отражался в окнах зданий, делая их похожими на потухшие неприятные глаза. Вдали над городской площадью куранты начали вызванивать десять часов вечера.

Как только девушка миновала “Куры гриль”, или же, кому больше нравится – “Куры гниль”, раздался оглушительный раскат грома. Во рту у нее пересохло, глаза походили на горячие мраморные шарики. Вдоль позвоночника пробежал холодок, и казалось, угнездился в животе, вызывая легкий озноб. Она поежилась от холода, вытащила пачку сигарет, надеясь, что эти гробовые гвозди, эта коробочка, наполненная раковыми палочками, сумеет ее согреть.

“Если можно было бы вернуть былое время вспять…” – размышляла Габриэль, затягиваясь во все легкие табачным дымом и выпуская серые облака угарного газа.