— Да, — сказал горец, — я воевал против фаррашей, против помещиков. Да, люди не стерпели притеснений, сердца переполнились негодованием. Народ восстал. Начавшись в одном месте, мятеж пророс повсюду подобно гороху. Мятеж сделался чумой для помещиков и чиновников. И я скакал на коне со всадниками героя Бовенда. И в руке держал красное знамя с именем «Ленин». Увы, шахиншахские палачи и ханы–людоеды взяли верх. Тысячи героев погибли в бою. Тысячи казнены… А я бежал через границу… И я здесь… Спрятался от персидских жандармов… Дрожу… Боюсь. Нежный цветок моего сердца тоскует по соловью свободы.

Горец помолчал и вдруг спросил:

— Дервиш, а ты меня не боишься?

— Кого? Тебя?

— Да, меня, Сулеймана?

— Даже если бы ты был пророком Сулейманом, и то не боюсь.

— Ты не боишься? А вдруг я доносчик?

— Э, нет. Ты ненавидишь притеснение. Ты прячешься, — значит, ненавидишь. Я тоже ненавижу. Ненавидящий не донесет на ненавидящего.

Снова в разговор вторглось молчание ночи. Оба думали.

— Хорошо, — решил дервиш, — ты мне поможешь.

— Я?

— Да, ты, Сулейман. Ты поможешь мне, потому что я помогаю людям, ненавидящим зло и притеснение.

— Идем.

Скрипнула дверка.

Хозяйкой душ и сердец стала ночь.

Пограничное селение Чах Сеистан называется селением в силу недоразумения. Разбросанные на склоне горы груды камней, покрытые хворостом и колючкой, да пять–шесть урюковых деревьев не заслужили называться селением. Когда–то давным–давно в Чах Сеистане жило много людей. Рядом чернеют развалины Муг Хана, высятся стрельчатые арки. Но огонь, сабля, жестокость вытравили и искоренили жизнь. И если бы не горный источник, едва ли кому–нибудь пришло желание селиться здесь и жить в каменных хижинах — дымах, как их именует земиндар — помещик, тучный, с невыразительным лицом белудж Мирза Касым. Надо же кому–то обрабатывать его поместье в полтораста с лишним джерибов*. Его замок высится каменной глыбой среди шелковичного сада у самой распределительной плотины на ручье, у «сердца воды». Хочет Касым–хан — даст воду, хочет — задушит засухой. Всех держит в руках Мирза Касым. Все земли в округе пошли в залог земиндару Мирзе Касыму.

_______________

* Д ж е р и б — поливной участок в 0,2 гектара.

Через селение Чах Сеистан пролегает большая дорога в страну персов, а потому здесь всегда болтается пограничная стража из трех толстопузых, носатых кандагарцев с дикими глазами и лихими усами–пиявками. Днем они играют в нарды, воруют дехканских кур, а по ночам разгоняют скуку, щупая ляжки дехканских дочек.

Именно недозволенный характер развлечений толстопузых кандагарцев и вызвал гнев земиндара Мирзы Касыма.

Собственной персоной он сидел на сколоченном кое–как деревянном помосте перед комендатурой — глиняной халупой с вывеской «Куманданхана», курил наргиле и выговаривал сарбазам — пограничникам — за недостойное поведение:

— Поступили жалобы от мусульман. Вы, сгори отец, позорите дочерей мусульман… И взятки берете, запрещенные кораном. И анашу курите. И глаза у вас, как у куриц, подернуты пленкой. Ничего на дороге не видите…

Он поглядел еще раз на уныло опустившиеся пиявки–усы кандагарцев, на суетившегося в сторонке у очага старосту сечения Чах Сеистан и откровенно зевнул.

Усы–пиявки старшого, особенно длинные и блестящие, как и надлежит им быть у старшого, запрыгали. Он скучно поглядел на мазанку куманданханы, на песчаную, раскаленную дорогу и, обменявшись взглядами со своими, похожими на него как близнецы, подчиненными, затянул привычно и гнусаво:

— Столица далеко… Начальники далеко… Жалованья не дают. Кругом враги. Повсюду бродят воры, разбойники. Нет у нас ни подушки, ни ковра, ни денег, ни женщин, ни одежды, ни семейства, ни кошелька, ни лица, ни славы, ни голоса. Кто мы? Никто. Разве наши руки — руки воинов? У дехкан Чах Сеистана, кроме ячменной муки и лошадиной пищи — джугары, нет никакой еды… Мясо нюхают раз в два года. И кошмы с них драной не возьмешь… И заварки чая во всем Чах Сеистане не найдешь. Траву в чайниках заваривают.

Теперь земиндар зевнул еще слаще:

— А девок портить, детей им делать — запрещаю! Понятно? А теперь откройте уши! И курить анашу запрещаю. И взятки брать с дехкан запрещаю.

Он затянулся из наргиле, пустил храбрым кандагарцам дым в нос и сказал многозначительно:

— Из столицы получен приказ задержать, схватить и, связав руки, ноги, доставить дервиша ордена «кадрийе».

— Дервиша? — испуганно протянул старшой кандагарцев, шевеля своими пиявками.

— Дервиша? — повторили в один голос два других стражника.

— Дервиша? — удивился староста и, разинув рот, застыл над очагом.

— Да, дервиша схватить! — почти выкрикнул Мирза Касым.

— Он не дервиш, — вдруг прозвучал голос.

Все обернулись.

Прямо в доски помоста упирался стременем непонятно откуда взявшийся всадник. Никто и не заметил, как он подъехал. Сам очень высокий, да еще сидящий на длинноногом жеребце, неизвестный казался великаном. Кандагарцы вскочили как по команде. Они сразу признали в нем большого человека, хотя одет он был более чем скромно: белая чалма, белая одежда, черная, расшитая гарусом безрукавка да порыжевшие индийские туфли с загнутыми носками. Лица всадника никто сразу и не разглядел: солнце било прямо в глаза.