— А тебе, — сказал Али Алескер Зуфару, — придется поспать в загоне для овец. Я не вижу для столь знатного путешественника более подходящей гостиницы.

— Может быть, — сказал араб, — его устроим получше… в одном из чадыров?

— Нет, — возразил Али Алескер, — в чадыре ненадежно. Ночь длинна. У него хватит времени для размышлений… И не вздумай бегать, — обратился он к Зуфару. — Мои курды и в темноте видят не хуже гепарда…

Зуфара увели.

В белой палатке разговор продолжался. Он содержал немало намеков и полунамеков. Едва ли непосвященный мог извлечь что–либо из него.

— Ожесточен? — спросил араб.

— Фанатик, — буркнул Али Алескер.

— Или крупная птица, или, что не исключено… произошла ошибка.

— Вы думаете, муравей? Рабочий? Нет, в муравейнике есть и рабочие и солдаты. Он… сражался как воин. От темного дикаря ждать такого…

— Я сам видел таких, которые дрались не за свою шкуру, а за идею. Я встречал рядовых пуштунов в двадцать девятом. Посмотрели бы на них под Джалалабадом! Мы дали им винтовки и патроны. Шли под пулеметы не моргнув глазом. Шинвари* сражаются, пока стоят на ногах… А кто они?.. Дикари, толпа тупых убийц… Шли грабить, резать, насиловать. А какой бешеный порыв! Энтузиазм!

_______________

* Ш и н в а р и — одно из пуштунских племен.

— И все же он не пастух, не просто матрос. Он из комиссаров по крайней мере. Как жаль, что дервиш не в наших руках. Какая очная ставка была бы!

— Нет у нас времени. Ночью я сам займусь им. Как бы только криком он не напугал хезарейский сброд. — С жестокой усмешкой Джаббар ибн–Салман показал на чуть теплящиеся костры становища. — Надо отвезти его подальше.

С напускным равнодушием Али Алескер помял в пальцах сигарету.

— Помойная яма.

— Что вы имеете в виду?

— Нашу благородную деятельность. Тьфу–тьфу!

— Нет, я, Джаббар ибн–Салман, не садист. Пустыня проникла и в мою кровь, а с пустыней и все ее атрибуты! Пустыня жестока! Око за око! Моисеев закон родился на песке и колючке.

— Умываю руки. Отвратительно…

— Когда–то давно, в доисторические времена, я, безусый археолог, мечтал о крестовом походе цивилизации на Восток. Рыцарские мечты. А вы?

— Я больше восточный человек, чем вы. Мать у меня персиянка. И, вероятно, потому я унаследовал всю поэзию Востока, а от отца холодную жестокую прозу шведа. Кровь и грязь инквизиции мне претят, тьфу!

— Мои друзья–арабы льстили мне. Они говорили, что я читаю их мысли. Что я одним взглядом заставляю их делать то, чего они не хотят делать и никогда не хотели… Желаете присутствовать при опыте? Обещаю одну психологию без… этой, как вы сказали, инквизиции. Сделать из него все, что надо.

— Я передал его вам. Дальше ваше дело. Но мне здесь нельзя оставаться. Завтра…

— Вы уезжаете?

— Поеду до Доздаба и обратно в Мешхед. Проверю работу на шоссе. Очень скоро оно понадобится. Мысленно вижу караваны автомобилей, мчащихся к границам Советов… Вот это дело! А пачкать руки в крови?.. Избавьте. Что с вами?

Лицо Ибн–Салмана набрякло и побагровело. Глаза налились кровью.

— Кажется… лихорадка… возвращается. Мне трудно… говорить. Извините. Я прилягу. Проклятая лихорадка. Как не вовремя…

Он лежал, закатив глаза, словно прислушиваясь, что у него делается где–то внутри, в его небольшом сухом теле. Вдруг он заговорил снова, и заговорил каким–то чужим, не своим голосом:

— Храни свой язык! Человеческий язык быстр к убийству!

Али Алескер удивленно вскинул голову:

— Благодарен за нравоучение. На вашем месте я бы…

Он тут же понял, что Джаббар ибн–Салман был уже далек и от него и от хезарейского становища. Тело его горело от лихорадки. Он говорил быстро с каким–то надрывом…

— …Смерть… надоели… м… м… м… мой генерал, вы глупы… баронет… посвятите в… в рыцари ордена… чего… грязи… Грязь… Отвратительно! Араб–семит… негр… араб… получеловек, дикарь… Притворяться их другом, братом… надоело. Устал. Надоели… Пуштуны хуже арабов, еще хуже… головорезы… Ха, они отрезают, головы, когда приказываю я! Святой Георгий!

Али Алескер один во всей Персии знал прошлое Джаббара ибн–Салмана. Многое из бреда его, возможно, отвечало мыслям и чувствам достопочтенного персидского помещика из Баге Багу.

Больной замолчал. Приподнявшись на локтях, он вполне здравым взглядом посмотрел на Али Алескера и спокойно сказал:

— Не дайте ему сбежать!

Откинулся на спину и впал в забытье.

— Сбежать? — проговорил громко Али Алескер. — Ну, сбежать я ему не дам. И ящерица из такого места не убежит.