– Вы задумывались когда-либо, – наклонился он к председателю ЧК, – а что такое любовь вообще? Чувство любви к Родине – это понятно, это святое. Оно должно быть присуще каждому порядочному человеку. Ибо любой из нас мало чего стоит без Родины, без служения Отечеству.

Затянулся душистым дымом сигареты и проникновенно, как, о самом сокровенном, с грустью добавил:

– Это чувство любви к своей Родине питает нравственные силы человека и раскрывает их в наибольшей мере в пору суровых испытаний.

Рубанув по воздуху рукой, с острой тоской продолжил:

– Свято и непорушно чувство любви к матери. Это единственный человек – мать, которая никогда не предаст своё дитя и пожертвует во имя его даже своей жизнью без раздумий. Я это знаю.

И откинувшись на спинку кресла, как-то даже сглатывая окончания слов, обратил к хозяевам дома свой вопрос:

– А вот любовь к женщине, единственной, что это такое?

Муж-председатель ЧК переглянулся с женой и глазами указал гостю на сына:

«Время ли говорить мальчику об этом? И можно ли вообще вести разговор с ним в этом ключе и в этом тоне?»

Гость всё понял и весело засмеявшись, ответил на немой вопрос хозяина дома:

– О, не волнуйтесь. Юноша уже выходит на дорогу самостоятельной жизни. В его возрасте я уже любил, любил высоко, истово и пронёс эту… любовь… через всю жизнь.

Он как-то стушевался и даже покраснел:

– Но я сейчас не об этом. Я был свидетелем одной необычайной истории любви, которая, как мне кажется, достойна быть запечатлена, навечно, в творениях даже более значимого писателя, нежели Ваш покорный слуга.

И он, закурив в очередной раз сигарету, начал свой рассказ:

– В союзном нам племени бедуинов, у предводителя, была жена необычайной красоты и… ума. Это был действительно цветок, жемчужина Востока, ибо я за всю свою жизнь – женщины, более красивой, не встречал. И умной.

Он при этом, с какой-то затаённой болью, пронзительно посмотрел на жену председателя ЧК. Да так, что та стушевалась и покрылась некрасивыми алыми пятнами:

– И в неё влюбился командующий экспедиционным корпусом.

Наслаждаясь оцепенением жены всесильного председателя ЧК, продолжил:

– Он нашёл предлог, чтобы удалить предводителя племени на другой фронт, а сам же повёл осаду этой особой неприступной крепости.

Нехороший смешок прорвался у него из глубины души и он, понимая это, как-то торопливо, стеснительно даже, поправился:

– Нет, нет, Вы не подумайте о нём дурно. Никакого подчинения её воли страхом, никакого насилия.

Сжав свои красивые руки, да так, что побелели и пальцы, договорил:

– Он просто был к ней предельно внимателен – цветы, подарки, неназойливые приглашения на рауты, которые устраивало наше посольство, спектакли, выезды в свет…

Но тут же, с леденящим душу спокойствием, обронил:

– И не прошло и полугода, как эта женщина… пала к его ногам. Она… полюбила этого человека. Полюбила зрело, обдуманно. Он окружил её невообразимой роскошью, она стала иметь свой дворец, свой выезд, своих служек.

Жёстко, словно в две нитки, сжал свои губы и продолжил:

– Самое же главное, он поднял её в собственных глазах: от безвольной тени своего господина – до ровни, даже выше себя ставил публично и всё подчёркивал, терпеливо взращивал её достоинства. А они были несомненными.

Минуту помолчав, словно собирался с мыслями и отчеканил ледяным голосом:

– Минуло ещё какое-то время и она родила ему сына. Мальчик, пожалуй, сегодня ровесник Вашего сына.

Жена председателя ЧК в ужасе сжалась в комок. Даже вино из бокала расплескалось ей на колени, но она этого не замечала.

Их же гость продолжил, как-то горько усмехнувшись, да так, что складка горестной грусти так уже и не ушла с его лица:

– Но, война, господа. И на войне – как на войне. Он стал её задаривать драгоценностями, которые изымались в результате разбоев у местной знати, ибо она вся уничтожалась, как противник, без лишних сантиментов. Мне кажется, что это закон всех военных столкновений, всех войн. Роскошь, в которой она стала пребывать, была запредельной.

Тут уже председатель ЧК заволновался и с тревогой стал смотреть на гостя. А тот, словно не замечая его терзаний, продолжал: