– Нет, - как можно грубее ответил я, что за привычка вламываться в чужие размышления о бренности бытия?
– Я был его враг.

Подобный ответ, видимо, смутил спрашивающего. Потом что-то в его мозгах включилось, и он попытался скосить под умного.

– Тризна?

– По пятницам не подаю, - буркнул я.

А взгляд нарочито неопределённый, то есть, человек не знает, то ли сочувствовать горю, то ли горе побеждённым. И лицо тоже выразительно-специально незапоминающееся. Это уже ТМ и причина насторожиться. Оно готово тут же скособочиться в сочувствующую гримасу или, при необходимости, осудить и заклеймить. Но де мортуис, как говорили умные, аут бене, или захлопни пасть. Но универсал, этого не отнять. Это сразу как бы намякивает на недавнее кровавое прошлое, а может быть и настоящее, клиента. Умение везде быть своим и у всех вызывать чувство сопричастности. Только вот мои фразочки у товарища вызвали кратковременную паузу непонимания момента. И не поймёшь ты, товарисч, никогда. Это вне понимания, это чувство. Полжизни прожить в клинче со своим врагом, это практически породниться.

Суть появления этого гражданина мне стала понятна. Гарик набедокурил настолько, что за его ходами до сих пор наблюдают. Может, что и выплывет. А ведь у них могло и получиться. С кем-нибудь. Что ж он такого у уважаемых людей попятил, что ему даже под землёй покоя не дают?

Я повернулся, якобы против ветра, встал так, чтобы торец зажигалки смотрел этому типу в лицо. Щелкнул пару раз, а прикурил только от третьего. Мужчина хлопнул рукой под глазом.

– Откуда сейчас комары, - пробормотал он, - вроде холодает уже...

Ну, значит я попал точно, раз он пытается смахнуть капсулу. Уже бесполезно. Покойный Аббаас был большим затейником, насчёт всякого шпионажа, трудная, видать была жизнь в Империи. Напряжённая до того, что его штучечки так и хочется пустить в дело всё и немедленно. Теперь мы посмотрим, кто и зачем пасёт наших покойников.

– Ну ладно, пошёл я, - лениво ответил я ему, - некогда тут лясы точить, дела ждут.

– Постойте...
– попытался он меня остановить.

– Извините, тороплюсь.

Эта страница закрыта теперь навсегда. Мбонго отследит контакты этого чудака, и, если я найду заказчиков, то они лягут рядом с этой гранитной плитой. А Гарика уже не вернёшь.

Теперь поеду искать других фигурантов. В древней Персии, во времена Кира, мужчина был обязан иметь долги. Исключительно для того, чтоб их вовремя отдавать, отчего на него с неба должен был бы благосклонно смотреть Ахурамазда. У нас тоже есть долги. У всех, в той или иной мере, и среди них есть один долг, который сколько не отдавай, меньше он никогда не станет. Я к этому времени уже получил те письма, которые ждал. Из самых разных архивов, куда я направлял запросы по поводу интересующих меня лиц. Не сказать, чтобы совсем успешно. Наверное, неуспешно. Но кое-что в сухом остатке было.

Потом сел на телефон и начал обзванивать всех, кого смог. Увы. Результат мизерный. Хотя отрицательный результат - это тоже результат, такой, чтобы, когда моя совесть начнёт спрашивать: "А всё ли ты сделал?", я мог бы честно ответить: "Я сделал всё, что смог".

– Мбонго, мне нужен вывод текущих координат в нижней части экрана, с привязкой к актуальным картам, как Генштаба, так и прочих поставщиков. Аэро- и космическим снимкам местности, чтобы на третьем экране я видел картинку куда собрались открывать окно. Чтобы меньше елозить.

– Да, масса капитан. Сейчас сделаем.

Очень удобная штуковина получилась. Особенно, если из гаража прямиком выезжать на просёлочную дорогу где-то на Дальнем Востоке. Это вам не деревню Дмитриевку искать по вражеским картам, как вспомню, так вздрогну. Это остался последний вариант из всех непроверенных. Дорога вильнула и вывела меня к небольшому селу, на косогоре, возле речки. Очень приятственные здесь места.

Вот и нужный мне, вполне себе приличный дом, как и все здесь, рубленый пятистенок, с необъятной верандой. Двор с мелкими хозпостройками, такая же невысокая банька, курятник и, на дальнем конце огорода, будка для размышлений. Все, в принципе, как и у всех, хотя я и не понимаю, почему баня должна быть непременно вросшей в землю, что в ней и не разогнуться как следует. Впрочем, я со своей баней разобрался, а до других мне и дела нет. Забор невысок, но и не низок, в самый раз, чтобы посторонние не шарились, но и перелезть при необходимости можно. Серая от старости древесина отгораживала от меня большую часть двора, но кое-что и видно

Дед, преклонных лет, сидел на крыльце и чистил двустволку, судя по всему, шестнадцатого калибра, поглядывал в ствол, недовольно бурчал, потом снова шоркал шомполом. Я постучал в калитку, дёрнул вниз отполированную железную ручку, но во двор заходить не стал

– Бог в помощь, - громко сказал в сторону старика.

– Спасибо, и вам того же, - ответил он, - ну что встал, проходи. Берта! Ишь, окаянная!

Берта, а это, несомненно, была она, старая, но ещё бодрая лайка, резко остановилась, но подняла нос вверх и повела им из стороны в сторону. Обнюхивает издали, каналья. Сделав какое-то своё собачье заключение, отбежала и легла возле крыльца. Дед, лет восьмидесяти, но бодрый живчик, встал и подошел ко мне.

– Здравствуйте. Меня зовут Вольдемар. Не вы ли будете Степаном Ивановичем Безземельных?

– Я и буду, - ответил мужчина, и пожал мне руку.

Рука сухая и твердая, как та деревяшка от забора.

– У меня к вам небольшой вопрос. Скажите мне, пожалуйста, известно ли вам, где и когда исчез ваш отец? Это, простите, я спрашиваю затем, чтобы впоследствии не внушать ненужных надежд. Чтоб не было у вас сильного разочарования, если что-то вдруг не так.