— К своему стыду, мессер, я должна признаться, что именно по этой причине я обманулась в нем.

— А почему вы думаете, что не обманываетесь сейчас?

— Но вы же слышали, что сообщил мессер Барбареско.

— Зачем мне кого-то слушать? Я верю тому, что вижу, тому, что подсказывает мне здравый смысл.

Она искоса взглянула на него, и линия ее губ стала жестче.

— Вы до сих пор еще считаете, что можете безоговорочно полагаться на его подсказки?

Ее ответ прозвучал для него как похоронный звон колокола, возвещавшего крах всех его надежд на блестящее будущее, в котором он, возможно, уже видел себя мужем принцессы Валерии Монферратской, главенствующим и при монферратском дворе, и в военном лагере. Едва ли когда его тщеславие, без которого его натура была бы столь же ущербна, как и его великолепное тело, если бы в нем плохо функционировал какой-нибудь жизненно важный орган, получало более сильный удар.

Он отшатнулся от нее, и кровь отхлынула от его лица. Наконец он смог справиться с собой в достаточной степени, чтобы галантно поклониться и без дрожи в голосе ответить ей:

— Мадонна, я вижу, вы уже сделали выбор. Дай Бог, чтобы вы не раскаялись в нем. Я не сомневаюсь, что войска, которые привели с собой эти монферратские синьоры, составят ваш эскорт, а если вы считаете, что этих сил вам будет мало, вы можете присоединиться к кондотте Уголино да Тенды. Я постараюсь выполнить поставленную передо мной задачу, как того требует мой долг, и взять Верчелли, хотя в моей армии осталось не более половины людей, необходимых для этого. Так что, мадонна, возможно, вам придется вспомнить о данном мне обещании. Да поможет вам Бог!

Наверное, он надеялся услышать от нее какое-то выражение раскаяния в сказанных ею словах. Но его не последовало.

— Синьор, я благодарна вам за ваши добрые намерения, и да поможет вам Бог тоже, — дипломатично ответила она.

Он с досады закусил губу, вновь поклонился, затем высоко вскинул свою красивую златокудрую голову, с которой ему несколько лет спустя суждено было расстаться на Пьяцетте note 115 , в Венеции, и величавой поступью вышел из зала. Его отступление вполне можно было назвать на воинском жаргоне отходом с сохранением боевых порядков; однако больше она никогда его не видела.

Как только за ним закрылась дверь, Барбареско шлепнул себя по жирной ляжке и разразился громким хохотом.

Когда Белларион заявлял о своем намерении снять осаду с Верчелли, аргументируя его нежеланием застрять там на долгие месяцы, он рассчитывал выманить Теодоро из города с помощью стратегического маневра, которому он научился у Фукидида note 116 и которым часто и успешно пользовался.

Его швейцарцы, не обремененные поклажей, двигались быстро и к вечеру пятницы достигли Павоне, где три года назад стоял Фачино со своей армией, а теперь находилась штаб-квартира Кенигсхофена. Однако ранним утром в субботу Белларион вместе с Джазоне Троттой, Кенигсхофеном и всей конницей вновь был в походе, оставив Штоффеля с пехотинцами не спеша следовать за ними вместе с обозом и артиллерией.

Вечером он был в Сан-Сальваторе, где дал передышку своей армии, а уже в воскресенье утром, примерно в то же самое время, когда Барбареско появился в Квинто, Белларион приближался к Ломбардским воротам Касале по той же самой дороге, по которой он — тогда никому не известный безродный найденыш, чьим единственным желанием в жизни было изучить греческий язык в Павии, — бежал отсюда.

За эти годы ему довелось немало странствовать, и, когда он все-таки достиг Павии, он прибыл туда не как безымянный студент, надеющийся из милости приобрести жалкие крохи знаний, а как знаменитый кондотьер, имеющий власть распоряжаться всем и вся, даже самим принцем. Богам судьбы было неугодно, чтобы он выучил греческий; вместо него он узнал многое другое, но эти знания, увы, не помогли ему ни возлюбить своих современников, ни привязаться к мирской суете. И теперь ему приятно было думать, что миссия, за которую он не раздумывая взялся пять лет тому назад в Касале, после долгих и странных поворотов судьбы подходит к концу. А когда она будет завершена, он с радостью скинет с себя доспехи, отречется от своего высокого титула и вернется пешком, смиренный и излечившийся от своей ереси, в тихое и мирное пристанище монастыря в Чильяно.

Никто даже не попытался преградить ему вход в столицу Монферрато. Малочисленный гарнизон Касале был совершенно не готов оказать сопротивление столь значительной армии, неожиданно появившейся под его стенами. И горожане, выходя из церкви после воскресной мессы, были немало удивлены и испуганы, увидев огромную площадь перед собором Лиутпранда и примыкающие к ней улицы заполненными чужеземными солдатами — итальянцами, гасконцами, бургундцами, швабами, саксонцами и швейцарцами, чей командир называл себя маршалом армии маркиза Джанджакомо Монферратского.