Он основательно углубился в этот предмет, не упуская мельчайших подробностей. Когда он наконец закончил, мы оглянулись и увидели, что танец уже закончился, а наши девицы сидят рядом с двумя верзилами в баре. Верзила побольше обнимал госпожу Шмаль, а верзила поменьше целовал госпожу Швакхаммер.

– Сударь, мы будем драться, – твердо заявил Руиз.

– Черта с два я буду драться из-за этих старых потаскух, – не менее твердо заявил я. И остался сидеть, а он встал.

– Да, сударь, я непременно буду драться, – повторил Руиз. – Моя честь поставлена на карту. Вы видели, как он поцеловал ее? Вы видели, как она ухмылялась? Да, сударь, я буду драться и немедленно! Ей-богу, меня просто переполняет негодование. Пойдемте же, сударь! Ваша честь оскорблена!

– Черт с ней, – сказал я.

Руиз на секунду задумался, потом кивнул:

– Прекрасно, сударь. Я никогда не спорю с человеком о его чести, это его личное дело. Не деритесь, если вам угодно. Но, по крайней мере, вы могли бы пойти со мной в качестве секунданта, не так ли?

И я пошел с ним в качестве секунданта; сначала мы зашли в мужскую комнату, чтобы привести Руиза в должную форму. Он вынул свою вставную челюсть и велел мне спрятать ее в карман, опасаясь, как бы она не раскололась от случайно пропущенного удара. Потом он спустил брюки, и мы укрепили его бандаж, чтобы при резком движении не выпала грыжа. Для защиты рук при нанесении мощных ударов он взял мои старые перчатки, давно лишившиеся пальцев. Наконец он вручил мне свои очки, чтобы они не разбились. После этого, близоруко щурясь и мигая, он направился в бар и приступил к поединку.

Руиз подошел к верзиле поменьше, тому, который целовал госпожу Швакхаммер, и сказал:

– Господин Сукин Сын, какого черта вы пытаетесь увести мою девицу?

Верзила поменьше ответил:

– Кто это меня так называет? Ну-ка, попроси прощения.

Но Руиз не стал просить прощения, и схватка началась. Она продолжалась недолго. Руиз потерпел сокрушительное поражение. Когда он лежал на полу бара, а его противник стоял над ним и, тыкая в него ботинком, предлагал подняться и продолжить поединок, я вспомнил высказывание госпожи Швакхаммер по поводу поражения госпожи Шмаль в схватке с кассиршей и сказал:

– Тебе не удалось бы это, парень, если бы господин Руиз был трезв.

Но верзила побольше ухмыльнулся:

– Черта с два! Еще как удалось бы! – И они ушли, смеясь и уводя наших девиц.

Я помог Руизу подняться.

– Ей-богу, сударь, – простонал он, – боюсь, из меня сделали отбивную.

– Все не так плохо, – попытался я утешить его.

– Нет, сударь, именно так, – возразил он, – но скажите мне только одно: удалось ли мне нанести хотя бы один стоящий удар этому негодяю?

Я, не моргнув глазом, сообщил, что, по моим точным подсчетам, таких ударов было четыре. Это весьма ободрило его, он позволил мне отвести его в мужскую комнату, где мы могли восстановить то, что еще было восстановимо.

По пути я спросил Руиза, ощущает ли он, что его честь хоть сколько-нибудь удовлетворена.

– Да, сударь, – ответил он, – ощущаю. Моя честь вполне удовлетворена. И теперь весь остаток ночи она не станет требовать от моего тела никаких жертв и героических поступков.

В покойной тишине туалета мы вставили на место искусственную челюсть, и Руиз лишь немного пожаловался на боль, которую она причинила его разбитым деснам. Потом я взял бумажное полотенце и тщательно стер кровь и грязь с лица Руиза. Мы снова спустили его брюки и осмотрели грыжу. Она оказалась в полном порядке; тогда мы немного распустили бандаж, чтобы Руизу было удобно сидеть. Он вернул мне перчатки, а я отдал ему очки. После этого, если не считать разбитых губ и синяков под глазами, Руиз выглядел так, словно и не участвовал ни в какой драке.

Мы вернулись к своему столику и заказали еще щелака, поскольку иначе, по словам Руиза, могли потерять свое лицо в глазах толпы. Я заметил, что в конце концов мы довольно удачно отделались от девиц.

– Сударь, – ответил он, – я не хочу о них говорить. Такое со мной случается впервые в жизни и, хотя я дрался с новым спутником госпожи Швакхаммер, на самом деле моя ярость была обращена на нее. Но теперь эта ярость совершенно улеглась, и я ощущаю только глубокое прозрение. Полагаю, сударь, и с вами прежде не случалось ничего подобного.

Но я сказал, что для меня этот случай не первый и даже, увы, не второй, и посетовал на автора, которому как будто доставляло удовольствие, если я, согласно сюжету, приводил девушку в такое место, где нас уже поджидал некий тип с хищными наклонностями. И я рассказал Руизу типичный случай, произошедший еще в Абалоне, когда на свой последний доллар 1 я привел одну девушку в скромное заведение, чтобы покормить ее – поскольку она жаловалась на голод, – но, даже не доев свой пирог, она извинилась, подошла к какому-то мужчине и стала с ним беседовать, а через минуту они покинули заведение; я успел лишь увидеть, как она садится в его старый автомобиль, а он поддерживает ее, одновременно поглаживая под мышками, и она самым бесстыдным образом улыбается.

Я добавил, что после подобных потрясений меня всегда тянет напиться.

– Вы правы, сударь, – подтвердил Руиз, – подобные потрясения имеют именно такой эффект. Бутылка приносит утешение, сударь, и я никогда не откажусь от нее. – В подтверждение своих слов он заказал еще два больших зелюма щелака.

Некоторое время мы молча утешались; потом Руиз грохнул кулаком по столу и воскликнул:

– Допивайте скорее, сударь! Нельзя терять ни минуты!

Однако прежде чем допить свой щелак, я потребовал от Руиза четкого изложения его планов.