Потом он подумал, что нужно как можно скорее ехать ко двору этого короля, убедить его в том, что план прост и выполним, и потребовать у него корабль.

Колумб пошёл и разбудил Фелипу.

— Фелипа, — сказал он, — я решил открыть западный путь в Индию.

— Нет, — крикнула она, — это возмутительно! Зачем ты будишь меня по ночам? Неужели ты не можешь оставить меня в покое?

Колумб смотрел на неё и с удивлением думал, как мог ему понравиться этот круглый гладкий лоб, где не было ни одной морщинки и ни одной мысли, и этот длинный узкий нос над изогнутыми губами.

— Хвастун, — бормотала она, — ничтожество! Ты хвастался своей богатой роднёй, и я тебе поверила. Теперь ты хвастаешься путём, которого нет.

— Фелипа, я не хвастаюсь. Ты ещё увидишь, что нас ждёт впереди…

— Нет! — крикнула она. — Я думала, что я лучше всех сестёр, красивее и умнее, я думала, что меня ждёт жизнь в роскоши и радости, а теперь я живу у сестры в служанках. Ты что же, сию минуту едешь в Индию или подождёшь до утра?

— Не сию минуту и не завтра утром, но в ближайшие дни обязательно.

Он не уехал ни в ближайшие дни, ни месяцы. У него не было денег, его одежда обносилась — немыслимо было так явиться к королевскому двору. Он пошёл к Корреа и просил его о помощи. Он просил хотя бы устроить его на корабль, чтобы доехать до Лиссабона.

Но Корреа отказался вновь устраивать его на корабль, после того как он так неудачно ездил на север и на юг. Он сказал, что сейчас у него нет денег сшить Колумбу новое платье. Он сказал:

— Я подумаю. Живи. Ведь никто тебя отсюда не гонит.

Из окна Колумбу была видна круглая бухта и корабли, шедшие в Лиссабон или Гвинею. Большей частью это были маленькие каравеллы. Они были без палубы, с косыми треугольными, парусами, корма и нос высоко изгибались, и они качались на волне, словно уточки.

Иногда это была каррака — низкая, плоская, неуклюжая, вся крытая палубой, как черепаха щитом. У неё был квадратный парус на длинной мачте и треугольный на короткой. Она едва ползла — так медленно она двигалась.

Один раз проплыл, не останавливаясь, огромный трёхъярусный корабль. Диего вбежал запыхавшись, схватил отца за руку, потащил к берегу. Корабль шёл быстро и скоро исчез. Они ещё постояли, потом Диего спросил:

— Ты на таком корабле плавал?

— Нет.

— Вот бы нам такой, верно? Мы бы зд'oрово на нём уплыли!!

За эти годы Колумб несколько раз просил Корреа переправить его в Лиссабон. Корреа отвечал:

— Потерпи.

У Колумба вошло в привычку приходить в кабинет Корреа и стоять там молча, прислонившись к дверному косяку или к стене близ двери. Корреа ёжился, хмурился, потом говорил:

— Ну что ты смотришь на меня? Какие у тебя глаза тяжёлые.

Колумб отводил взгляд, потом забывал и опять смотрел неподвижно.

— Не мешай мне, пожалуйста, — говорил Корреа. — Тебе делать нечего, вот ты и подпираешь стены, будто они без тебя обвалятся. А я занят.

Но если Колумб всё не уходил, Корреа начинал объяснять:

— Вот я должен размышлять, а ты думаешь, это легко? Педро Ольо опять запахал чужую межу, — что мне с ним делать? Ведь я отвечаю за порядок на острове. А матросы с «Анунсион» затеяли драку на берегу и дочиста вытоптали виноградник кривого Андреа. С кого ему получать убытки? Матросы перед дракой всё жалованье пропили.

— Ты ему сам заплати, — отвечал Колумб и уходил.

Корреа долго смотрел ему вслед, а потом, стукнув кулаком по столу, говорил равнодушно:

— Вот глупости.

В тот день, когда Колумб увидел трёхъярусный гордый корабль, он долго не мог успокоиться. Он бродил по своей комнатушке, натыкаясь на стены. Он видел высокий нос корабля и деревянную фигуру сирены на нём. У сирены был изогнутый хвост, а на голове высокая шляпа — убор богатой горожанки, похожий на рог единорога или опрокинутую воронку. Корма корабля была квадратная, тяжёлая. В три ряда зияли на ней окошки.

Колумб снова пошёл к Корреа:

— Дай мне уехать! Отпусти меня плавать по этому морю и открыть путь в прекрасную страну Индию.

— Хорошо, — сказал Корреа. — Сегодня ко мне придут умные люди. Как они скажут, так и будет.

Вечером пришли умные люди — капитаны и лоцманы. Они сели вокруг стола, а Колумб сидел в сторонке на табурете. Диего стоял, прислонившись к отцу, и расковыривал пальчиком дыру на его плече.

— Вот, — сказал Корреа. — Собирается плыть в море Тьмы. Слыхали?