Афины стали первым истинно современным обществом, которым управляют не цари или священство, не аристократия, но суверенное демократическое народное собрание. Афинянам пришлось бороться с теми же самыми крайностями, с какими имеют дело нынешние демократические страны. Как и нас, их раздирали конфликты между Западом и Востоком, между либералами и консерваторами, между научной мыслью и религиозной верой. Как и мы, они сталкивались с неразрешимыми политическими парадоксами. Тот же самый флот, что привел Афины к демократии у себя дома, за границей превратил их в силу империалистическую, а порой в угнетателя тех же самых городов, освобождению коих из-под власти персов они способствовали. Золотой век отчасти подпитывался той данью, которой Афины обложили своих морских вассалов и союзников. А Парфенон? Эти священные руины из чистого белоснежного мрамора создают в современном сознании образ древних Афин как средоточия безмятежности, высоких видений и классического равновесия. Увы, во времена своего строительства Парфенон вызывал не столь однозначное отношение, ибо деньги на него, хотя бы отчасти, совершенно напрасно, как считали оппоненты Перикла, отнимаются у флота.

Время и зимние дожди смыли с Парфенона его первоначальные алые, золотые, лазурные краски. Минувшие века покрыли травой забвения и потоки крови, многочисленные жертвы, усобицы, поставив на их место современное представление об Афинах. Лишь смутно различая контуры афинского флота, потомство проглядело могучую жизненную силу, стоявшую за всеми этими памятниками. Между тем именно оно, это живое морское существо, все из мышц, полное аппетита, заряженное энергией роста, сформировало блестящий остов вдохновенного искусства, литературы и политических идеалов. Сегодня мы восхищаемся собственной красотой этого остова, но, не проследив жизненный цикл того живого существа, которое его породило, мы не сможем оценить в полной мере ни искусства, ни литературы, ни политики. Ритмические движения весел были сердцебиением Афин золотого века. Соответственно эта книга представляет собой рассказ об уникальном, гигантском по своим масштабам морском организме – афинском флоте, который стал фундаментом цивилизации определенного типа, вдохнул силу в первую великую демократию нашего мира и повел группу обыкновенных граждан в новые миры. Их эпическое плавание изменило курс истории человечества.

Вся слава Афин – Парфенон, Платоновская академия, бессмертные трагедии, даже революционный демократический эксперимент – корнями своими уходит в одно общественное собрание, где с речью о серебре и морских судах выступил один упрямый гражданин.

В день того собрания Фемистокл проснулся задолго до рассвета. Афиняне вообще-то привыкли вставать рано, но для него это было необычное утро помимо всего прочего. В среднем три раза в месяц на каменистой верхушке холма близ его дома заседало Народное собрание Афин. В обнародованную заранее повестку дня входило голосование о распределении серебра, обнаруженного недавно в богатых месторождениях Аттики, но Фемистокл собирался выступить с другим предложением. Он встал с постели, которую делил со своей женой Архиппой, надел тунику и сандалии и спустился вниз. Завтрак был прост – хлеб с вином. Другие домочадцы тоже поднялись. В доме было много детей – трое сыновей и две дочери. Но за столом всегда оставалось пустое место – старший сын, Неокл, умер молодым, упав с лошади. Пока Фемистокл готовился к выступлению, младшие сыновья делали школьные уроки. Над внутренним двориком небо постепенно светлело. Фемистокл накинул на плечи шерстяной плащ, открыл дверь и вышел наружу. Если все пойдет хорошо, то к ужину он вернется домой, изрядно поправив собственные дела, не говоря уж о том, что изменит судьбу города.

Дом его был скромен даже по афинским меркам. Стоял он на немощеной улице, неподалеку от городских ворот, ведущих к морю. По мере того как Фемистокл поднимался по каменистым склонам холма, перед ним постепенно вырисовывались очертания города: беспорядочно разбросанные дома с плоскими крышами – всего-то тысяч десять, наверное; это монотонное пространство рассекали кривые проулки, сбегающие к просторной агоре – рыночной площади и общественному центру города. От печей, гончарных кругов, кузнечных и литейных горнов поднимался дым. Вокруг лавок и домов змеей извивалась городская стена из обожженного кирпича на каменной основе. В центре возвышался Акрополь – афинская цитадель.

Афины в те времена были провинцией. Многие города-государства превосходили их военной силой, религиозным значением, масштабами торговли. Искусства и науки процветали повсюду, но Афины не могли похвастать ни знаменитыми памятниками, ни сколько-нибудь значительными философскими школами, ни остроумными инженерными решениями, ни скульптурами, известными многим. И даже храмы Акрополя уступали сходным сооружениям в других городах и заповедных местах. Но при всем при том перед внутренним взором Фемистокла вставало видение Афин, поднимающихся над всеми соперниками. «Я не могу настроить арфу или сыграть на лире, – говаривал он, – но я знаю, как превратить городок в великий город».

Насчет того, что наверх дорога ведет тяжелая и скользкая, иллюзий у него не было. Из сплоченных рядов афинян с голубой кровью на него посматривали как на чужака и выскочку. Его отец Неокл был не особенно богат и не особенно известен; мать даже не была гражданкой Афин. Когда Фемистокл был молод, отец брал его с собой прогуляться по берегу моря в надежде убедить сына не заниматься политикой. Они подходили к месту, где догнивали триеры, вытащенные некогда на сушу и брошенные там. «Взгляни! – говорил Неокл, указывая на обнаженные скелеты кораблей-сирот. – Видишь, как люди обращаются со своими вожаками, когда в них отпадает нужда».