Крапивин ничего не ответил пленному. То ли не понял, то ли не хотел вступать в диалог. Теперь автомобиль несся на полной скорости под уклон. Достигнув ближайшего леса, водитель свернул с дороги и остановился. Двое солдат, захвативших генерала, выволокли его из машины и потащили в глубь леса. Следом шел Крапивин, держа револьвер наизготовку. Водитель ненадолго задержался. Ему предстояло еще облить бензином и поджечь автомобиль.

Маленький отряд прошел довольно много, прежде чем навстречу ему вышли из кустарника двое русских солдат.

– Все в порядке, ваше благородие? – обратился один из них к Крапивину.

– Да, чисто сработали, – ответил ему капитан. – Среди наших даже раненых нет.

– Как всегда, – широко улыбнулся солдат. – Умеете вы, ваше благородие, засады делать. Кабы все офицера так воевали…

– Поговори у меня, Ефим, – нахмурился Крапивин, – Пленного – в схрон. Его австрияки еще долго искать будут, а потому идти сейчас к линии фронта нечего и думать. Отсидимся, пока поручик Колкин погоню по ложному следу уводить будет.

– Слушаюсь, ваше благородие, – посуровел солдат.

Крапивин крадучись подобрался к посту. Однако остаться незамеченным ему не удалось. Когда капитан заглянул в своеобразное гнездо, созданное для маскировки часовых, Ефим уже смотрел на него и широко улыбался.

– Все спокойно, ваше благородие, – доложил он. – Облава стороной прошла. Да и немного их было. Видать, и впрямь их благородие поручик Колкин основную погоню в сторону увел.

– Вот и хорошо. – Крапивин забрался в гнездо. – Тогда через два часа выступаем.

– Слушаюсь, – ответил Ефим и, чуть помолчав, добавил: – А что, ваше благородие, и впрямь важную птицу словили?

– Важную, – подтвердил Крапивин. – А документы, что при нем, – еще важнее. Нам бы теперь только линию фронта перейти.

– Перейдем, не впервой. А вам, ваше благородие, за дело такое, как Бог свят, нового Георгия повесят. А может, и чин следующий дадут.

– Может, – безразлично ответил Крапивин, – Без наград никто не останется. Всех представлю.

– Так-то оно так, ваше благородие, только одно дело офицерское, а другое – солдатское.

– О чем ты? – Крапивин сурово посмотрел на подчиненного.

– Не сердитесь, ваше благородие, но я вам как на духу скажу. Вы-то службою живете. Вам чины да награды надобны. Грешно так говорить, но вам-то, офицерам, война к прибытку. Убить, конечно, могут, так на то вы и люди военные. И фабрикантам, которые нам еду гнилую да обмундирование худое поставляют, она к прибытку. Они за то с казны втридорога получают. А нам, крестьянам, она и вовсе не нужна. Мы хлебушек растим, тем и живем. В крестах почету много, да семье-то моей в деревне с них не легче, без кормильца-то. А я вот, почитай, скоро два года уже не жал, не сеял. Все с винтовкой в Галиции ентой сижу. Дважды уж ранен был. А ну как убьют? Кто деток моих в люди выведет? А почто? Жинка пишет, в деревне совсем уж худо стало. Мне бы туда, ан нельзя. Воевать, вишь, надо.

– Воюем мы здесь за веру, царя и отечество.

– Так-то оно так, ваше благородие. Только вера, она в душе у каждого. И за ради Бога идти мне воевать сюда, в Галицию, вовсе и потребности не было. А ежели надо, я и у себя дома помолиться могу. И незачем мне чужие католические и лютеранские души губить. За то Господь меня на Страшном суде не похвалит. А ежели попам чего надо, так енто дело не мое. Они, попы-то, известно, что лисы хитрые, до денег жадные. Если им риз золотых не хватает, так за то я свой живот класть не желаю. Да и отечеству моему эта война не нужна. Говорят, за сербов иступились! Какие сербы такие? Где живут? Мы их и не видывали ни разу. А что у них вера православная, так что с того? На Руси народ православный еще как страдает. У крестьян землицы мало. За русский народ православный бы кто заступился. А царь-государь император… Что государь? Была вера в него, да вся вышла. Как в воскресенье-то, кровавое, народ в Питере поубивали, так веры и не стало. К царю-то народ шел с хоругвями, с иконами, о бедах своих сказать, о милости просить. А его пулями да шашками. Можно ль так? Тут и ясно стало, что государь-то не за народ стоит, а за помещиков. Так что воевать нам, людям простым, в этой войне, получается, не за что. Вы уж извиняйте, ваше благородие, но я вам все честно, как на духу, сказал. Потому уважение к вам у солдат большое, и знаем мы, что вы солдатские души бережете да сами всегда в самое пекло лезете. Теперича хоть под суд ведите. Но уж лучше правду перед смертью сказать, чем кривдой жить.

– И давно ты к таким выводам пришел? – Крапивин посмотрел в глаза солдата. – Неужто на службу с этими мыслями шел?

– Никак нет, ваше благородие. Только как два года под пулями посидел да в госпиталях провалялся, так и понял все. Не для народа эта война, а только для богатеев. Не про народ власть нынче, а про хозяев. Народу со всего, что нынче деется, только смерть да разорение.

– Уж не тот ли агитатор все это наплел, которого в прошлом месяце под трибунал отдали?

– Может, он, а может, и нет. Слово-то верное, оно всегда себе выход найдет. А народ, он все видит да терпит… до поры.

– Но подумай, что будет, если немцы разобьют нашу армию, – возразил Крапивин. – Неужели ты думаешь, что под немецким сапогом жить лучше станет?

– Это нет, ваше благородие. У немца свои хозяева есть. И мучают они свой народ, видать, не меньше. А уж если к нам придут, так и совсем лютовать начнут. За то мы и воюем пока. Но коли немец и сам поймет, что на русской земле ему ничего не надо, так и нам от немчуры ничего не потребуется. Штыки в землю воткнем да по домам разойдемся, землю пахать. А Николашка с кайзером пусть сам дерется, хошь на кулачках, хошь на сабельках. Нам до того дела нет. Нам бы землицу справедливо разделить: так, чтобы у крестьянина землица, а у помещика шиш. Моему брательнику денег чтобы в городе платили, жабу грудную залечить. А то фабрикантша-то не работает, а все по водам ездит. У хозяина, вишь, дом в два этажа с садом. А брательник-то надорвался, на них горбатясь.