Одним словом, все было прекрасно, пока Никита не сообщил мне, что в весенний призыв потопает в армию.

– В армию меня забирают, - вздохнул он.

– Кто?
– глупо спросила я.

– Военкомат, - ответил он. Это слово почему-то тут же срифмовалось в моей голове с автоматом и я заплакала.

Нет, я не плакса. Вернее я плакса в двух случаях, во-первых, когда действительно фигово, но и тогда умею, если надо сдержаться, ну и, во-вторых, я плачу, когда мне это выгодно. Бяка, конечно, зато честно. Но слово "военкомат" и до сих пор вызывает пощипывание в глазах. Из-за рифмы. То есть мне, конечно, не хотелось отпускать в казарму на целых два года моего любимого Никитку. Но самое страшное для меня было то, что в этой казарме, или, где они там упражняются, нужно было держать в руках автомат, стрелять а, значит, оставалась возможность быть раненым, или, не дай Бог, еще чего похуже. Дурацкая бабья натура, как в советском фильме - они еще не поженились, а она (героиня) уже ревет натурально белугой и причитает - вот мы поженимся, родится у нас мальчик, я еще не придумала, в какую он школу будет ходить, но потом пойдет он в армию, и потом нам скажут, что наш мальчик героически погиб. Чушь какая-то, но я плакала.

Провожая Никиту, кстати, совсем не лысого, врут все в фильмах, когда призывники целуют матерей и девушек, блестя на солнце лысыми затылками, я вспомнила вымерший жанр причитания. Но, так как причитать вслух мне было все же стыдно, то ревела я внутри. Навык такого плача пригодился потом. Гораздо позже.

А пока я сдала сессию, перешла на второй курс и поехала в деревню. Там меня блюл брат Никиты - Илья. Он как раз вернулся с той самой армии, и ушлепал подальше от слова, рифмующегося со словом "автомат", устроившись работать в Кувшиново в какой-то магазин, торгующий разными железками. Причем совмещал там две должности - продавца и охранника, на выходные приезжая охранять уже меня. А с Никитой у нас был роман в письмах. Вернее - в моих письмах, и его записках. Я имела привычку растекаться мыслью по бумаге, как справедливо потом отметил адресат этих писем, некоторые из них напоминали песню старого чукчи под названием "Что вижу, то пою". Но читать их было забавно, добавлял поспешно Никита. Порой на меня нападало поэтическое вдохновение. Причем нападало безудержно, из-за угла, не оставляя возможности ему сопротивляться. И я строчила стихи по нескольку штук в день, чтобы потом не написать ни строчки в течение месяца. Стихи тоже прилежно переписывались для Никиты, а он почему-то все не хотел верить, что я пишу их сама. Хорошие, наверное, все же были стихи. Он же и предложил мне написать роман о нас. Идея неплохая. Только я не люблю слово "роман", к нему чаще всего прилипает эпитет "любовный".

Второй курс оказался уже не таким праздничным, как предыдущий, может быть потому, что кроме писем из армии, ждать мне было нечего. Может быть поэтому я почти не помню событий того года. Как впрочем, и последующего, с той лишь разницей, что в конце третьего курса должен был демобилизоваться Никита. Я завела календарь, в котором зачеркивала дни, прошедшие в этом томительном ожидании. Зимой Никита почему-то перестал отвечать на письма. Конечно, как и положено нервной девице, я паниковала, но не беспочвенно, в это время многие невесты дождались своих женихов из Чечни в цинковых костюмах. Однако Никита вернулся живым и здоровым, успев побывать и в Чечне, но почему-то об этом своем пребывании мне он наотрез отказался рассказывать, видимо, жалея мою психику. А, может быть, он просто решил, что так будет проще объяснить мне свое решение вернуться на войну контрактником.

– Тебе поучиться еще надо, я съезжу в командировку, денег заработаю, вернусь, и все будет хорошо, - лаконично излагал он.

Я, конечно, была в шоке. Но сопротивлялась слабо, потому что просто не привыкла спорить с Никитой, поэтому в командировку он все же поехал. Я же в свою очередь, с четвертого курса дневного отделения перевелась на пятый заочного и устроилась работать учителем в Прямухино, что в пяти километрах от деревни моего детства и родины Никиты. В учительской мне были рады, хоть и морщились при словосочетании "учебный отпуск", выделили полдома в самом селе, чтобы не приходилось топать к себе по морозу каждый день, и начались мои рабочие будни. Собственно ради этих самых будней я и перевелась на заочное, чем удивила родственников и коллег, - мне нужна была работа, чтобы не думать ежеминутно о том самом "автомате", который грезился мне еще в доармейские времена Никитиной жизни. О моих переменах знал Никита, и одобрял их. Потому что ему казалось логичным, если я, став его женой, буду жить там, где есть житье у него. Короче говоря, он не хотел жить с моей матушкой на моей девичьей территории, будучи убежденным, что жена должна уходить на мужнюю сторону. Ну а в том, что мы поженимся, он не сомневался нисколько, да и я тоже.

Время, проведенное в Прямухино во время командировок Никиты (забегая вперед признаюсь, что их было несколько), ассоциируется у меня, кроме вечного ожидания, с печкой, которую в зимнее время надо топить два раза в день и радио "Маяк", потому, что мне по зарез нужно было знать новости, а телевизором я не разжилась. Конечно, были еще и школьные занятия, но главной темой жизни все же стало ожидание. Причем со временем я осознала, что жду я уже даже не возвращения Никиты, а страха, связанного с отсрочкой этого самого возвращения, или даже не дай Бог невозвращения. Этот страх не покидал меня, даже пока Никита был рядом и, держа за руку, говорил теплые слова. Я смирилась с тошным чувством страха, но бояться-то от этого не перестала.

"3"

На шестом курсе я по-прежнему ждала Никиту, писала дипломную работу и надеялась, что окончание учебы наконец ознаменуется и окончанием войны. Нет, в реальный конец войны в Чечне я уже не верила, но продолжала надеяться, что она может кончиться для Никиты. Желательно, мирно.

На новогодних каникулах мы были вместе. Сколько я не упражнялась в словоблудии, но свое состояние в эти дни описать словами не смогу. Нет таких человеческих слов, чтобы описать степень, в которой мне захорошело. Никита пообещал, что следующая командировка будет "крайней", слова "последняя" он суеверно избегал. Из-за этого собственно слова мы с ним и заговорили о суевериях. Выяснилось, что я в приметы не верю абсолютно, считая эту лабуду запудриванием мозгов, а вот Никита как-то замялся, а потом и вовсе признался, что в некоторые приметы все же верит. И выдал идею покреститься. Сама задумка мне понравилась, потому что когда-то, кажется, при собственном крещении, которое случилось со мной в сознательном возрасте, слышала, что Ангел Хранитель выдается только людям крещеным. А с тем, что у моего любимого нет Ангела рядом, когда он воюет, я согласиться не могла. Поэтому сразу после Рождества Никитка и крестился в Прямухинском храме. Помимо этого мероприятия мы с ним почти не покидали моей квартирки, не желая никого видеть, кроме друг друга. Перед его отъездом к нам пришел Илья, почему-то начавший на полном серьезе отговаривать брата от командировки. И я, как и положено почти, что жене солдата, Никиту поддержала. Это потом, много раз прокручивая наш разговор в памяти, я стала думать, что, возможно, тогда можно было избежать того ужаса, что ждал нас за поворотом, может быть это и было моей самой большой ошибкой, ведь по сути - это я отпустила его в Чечню.

А потом Никита уехал. Я никогда не провожала его. Так хотел Никита, наверное, жалея мои нервы. Хотя, на самом деле, еще тяжелей сидеть дома у печки и изо всех сил стараться не побежать за ним, потому что знаешь, что он еще в нескольких шагах от твоего крыльца. Но я послушно сидела на табуретке, считала секунды, зная, что каждая из них отдаляет Никиту от меня даже не на шаг - на вечность, потому что каждое мгновение, проведенное рядом с ним - это маленькая жизнь. Может быть, лучше было бы посадить его в автобус, чтобы колесами раздавить ненужное время, проведенное без него, но Никита брал с меня обещания: не провожать, не плакать, не догонять. И я слушалась его. Зря, наверное.

Ни писем. Ни звонков. Только так я и могу охарактеризовать то, что было потом. Раньше, во время предыдущих поездок на Кавказ, Никита обязательно отзванивался-отписывался, в зависимости от возможности. Но не пропадал так надолго. Теперь, пересмотрев-перечитав все возможные фильмы-книги на тему ожидания любимого с войны, я могу спорить с их авторами. Дело в том, что если нет вестей с войны, а девушка, которая их ждет, не бьется в истерике, не предчувствует плохого, то это еще не значит, что девушка бесчувственная, или ей на своего любимого наплевать. Нет. Просто, когда ждешь, то и занят собственно этим ожиданием, а о плохом даже думать боишься, и страх этот сильнее безумной фантазии. Поэтому я ждала. Ждала, что Никита вернется, или подаст весточку. Весна предательски распечатала травку и почки на деревьях, устав ждать Никиту. Заволновались его родители, Илья, Танюли. Сестры учились в школе в Прямухино, на неделе жили в интернате для детей и далеких деревень, поэтому ритуально каждое утро спрашивали меня об известиях о брате, получая один и тот же ответ: