— Сорок рублей.

Люська щелкает языком, чуть кривится:

— С сороковкой на парижские не прицелишься. Возьми рублей тридцать в кассе взаимопомощи. Десятку я займу...

После работы едем к ее матери в комиссионку.

Я в первый раз вижу Люськину маму. Она, конечно, красивая женщина. Но уже немолодая. И лицо, как маска. Видимо, от кремов и грима. Кинула на меня — сверху вниз — взгляд, грустный и немножко завистливый. Сказала:

— Подъем высокий. Нужно на «молнии». Есть итальянские темно-коричневые. Парижских нет.

— Итальянские тоже хороши.

Люська говорит:

— Они некачественные. А тебе придется ой-ой-ой сколько платить.

— До весны дохожу? — легкомысленно спрашиваю я.

— Как ходить! — улыбается Люськина мама. Улыбается одними глазами. Лицо ее неподвижно. Если всю жизнь так улыбаться, морщинок не будет никогда.

Говорю:

— Я беру.

— Не торопись, — советует Люська. — Зайдем еще. Мама будет иметь в виду.

— Сейчас сезон, — как-то неопределенно говорит Люськина мама. — Приносят мало. Итальянские сапоги модные. Совершенно новые. Обратите внимание, как элегантно сидят они на ноге.

— Беру, — повторяю я.

— Пожалуй, стоит, — соглашается Люська.

Мы выходим из магазина через черный ход. Идем мокрым, грязным двором, освещенным лишь чуть-чуть светом, падающим из окон дома.

— Тебе повезло, — говорит Люська.

Я удивляюсь:

— Сама же говорила, парижские лучше.

— Я не про сапоги, — качает она головой. — Буров — мужчина стоящий.

Мне хорошо от этих слов. Хорошо...

Рассвет не приходил. Но часы уже были утренние. Я догадывалась: чаще проносились машины, окна в соседнем высоком доме, который стоял через дорогу, светились многие.

Лежала с открытыми глазами, рядом, согнувшись калачиком, легко и спокойно дышал Буров. Впервые после смерти мамы я просыпалась в этой комнате не одна. Мне всегда было хорошо, когда мама была рядом. И в то утро за долгие-долгие месяцы от меня впервые отступилось противное чувство одиночества. Хотелось встать. Хотя я точно знала, что вставать так рано не обязательно. Выходной день. На работу только завтра. Я слышала, вступающим в брак дают три выходных дня. Но Буров вчера сказал:

— Не будем афишировать свои отношения на фабрике. Новости имеют способность распространяться сами по себе.

— Тебе стыдно, что я рабочая? — спросила я.

— Мне стыдно, что ты задаешь такой глупый вопрос.

— Вопрос нормальный и очень жизненный. Гораздо приятнее сказать: моя жена актриса, студентка МГУ или дочь академика.

— Мне достаточно того, что моя жена красавица.

— Красавиц много, — возразила я, разумеется покраснев, увы, от тщеславия.

— Не женщинам судить об этом.

— Ты забываешь о равноправии.

— Женщины весьма вольно толкуют это слово. И я за равноправие общественное, политическое, социальное. Но штопка белья, мытье посуды — это удел женщины.

— Их призвание, — иронизировала я.

Буров спокойно возразил:

— Нет, удел. Так было всегда. Даже в каменном веке. Мужчина охотился, добывая пищу... Женщина рожала детей, поддерживала в пещере очаг. Вам же про это рассказывали в школе.

— Я не помню всего, что мне рассказывали в школе. Всегда была невнимательной. Многое отскакивало от меня, как мяч от пола. Но я хорошо помню, что сейчас не каменный век. И женщины сами добывают себе пищу.

— Лично я могу об этом лишь сожалеть.

— Какое благородство! Хотела бы я знать, как мы прожили бы на твою редакторскую зарплату, если я за своим конвейером зарабатываю в два раза больше. Может, поэтому ты и не хочешь свадьбы?

Если бы мне пришлось начать жизнь вновь, вот этого я бы не повторила.

Он изменился в лице. Побледнел. И даже осунулся. Сказал, нет, выдавил слова, как пасту из тюбика:

— Я не люблю церемоний.

— А я люблю.

— Тогда тебе надо выходить замуж каждый год. Надо всегда делать то, что любишь.

Этот разговор был вчера. Вчера вечером.

Мы шли тогда Сокольниками. Мимо Оленьих прудов. Вода в них была тусклая, свинцовая, побуревшие листья плавали, точно детские кораблики.

— Я не собираюсь выходить замуж каждый год. У меня другие планы.