Сосны сторонятся нас. Виляет зажатая сугробами дорога. И вдруг, словно корабль, выплывает навстречу дача. Выплывает плавно, почти торжественно. И света в ней ничуть не меньше, чем на корабле.

Машина подкатывает к самому крыльцу. Выходим из машины. Митя прижимает к груди свертки, коробки. У крыльца останавливается. Кладет покупки на ступеньку. И, как мальчишка, подбегает к молодой елке, что растет напротив окна. Яростно трясет елку. Снег летит с нее, сверкая, будто салют. Салют в честь нашего прибытия...

Вику застаю на кухне. Вика, конечно, раздобрела. У ног ее вертится маленькая девочка. Даже не так — маленькая Вика.

— Это мой Светик, — говорит Вика.

Я приседаю, целую девочку в головку. Спрашиваю:

— Сколько же тебе годочков?

— Четыли, — бойко отвечает Светик.

— Скажи тете Наташе «шапка», — просит Вика.

Дочка напрягается, потом решительно выдыхает:

— Ш-шапка!

— А теперь «шар», — говорит Вика.

— Сал, — жалобно произносит Светик.

— Вот так, — сокрушенно разводит руками Вика. — Букву «ша» осилили только на слове «шапка». С буквой «эр» совсем плохи дела.

— Ничего, научимся. Правда, Светик?

Светик кивает! Выражение лица у нее взрослое-взрослое. Она вдруг подается ко мне и быстро говорит:

— Я слышала, как ветел поет свою песню. Он челный-челный летит.

— Не ветел, а ветер... — поправляет Вика.

— Ветел, ветел, — соглашается дочь.

— А почему ты не спишь? — спрашиваю я.

— А сегодня елка, — отвечает Светик и просит: — Расскажи мне сказку.

— Нет, — решительно отвечает Вика. — Тете Наташе нужно вначале раздеться.

— Тете Натасе?

— Да, — говорю я.

И мы втроем идем в прихожую.

Там меня ждет сюрприз... В офицерских погонах. Все верно.

— Здравствуй, Наташка, — протягивает руку Юра Глушков.

Какой он стал! Капитан, летчик...

— Здравствуй, Юра. Надолго в наши края?

— В очередной отпуск...

— Отпуск не то слово, — вмешивается в разговор Митя. — Правильнее сказать, само небо на целых тридцать суток отпустило Юрку к нам на землю. Высота, скорость — вот, милые мои девочки, где романтика. Это вам не зал заседаний суда, не конвейер фабрики...

— Папа, — громко говорит Светик, — ну, что ты гудис, как салик.

— Шарик! — смеется Вика. — Настоящий шарик, пузо-то какое...

Потом стол, шампанское и все, что полагается при встрече Нового года.

Где-то в середине ночи я и Юра, который ухаживал за мной весь этот вечер, вышли на крыльцо.

Было тихо. Красиво светилась елка у окна. Это ее Митя тряхнул в честь нашего прибытия.

Луч света касался разлапистых веток, и елка зеленела молодо, как чистая весенняя трава. Но до весны было еще далеко, очень далеко. Стояла первая ночь нового года. И снег лежал белыми сугробами. И воздух искрился морозно, озорно.

— Хорошо как, — произнес Юра, остановившись на крыльце возле самых ступенек.

— Ты похорошел, — почему-то сказала я. Сказала без зависти, без тоски, могла так сказать: «Ты высокий». — Изменился, На улице бы тебя не узнала.

Он засмеялся. Это был не смех пьяного человека, но Юра все-таки немного выпил, и его покинули застенчивость, сдержанность.

— Наташка, признайся, ты чего-нибудь замечала?

— Где? — с шутливым испугом оглянулась я.

— Лучше спросить: когда?

— Спрашиваю: когда?

— В школе.

— За кем?

— За мной.

— Ну что я могла заметить за тобой в школе? — ответила я весело, начиная догадываться, к чему идет разговор.

— Я любил тебя в школе, — со вздохом признался Юра.

— А после школы? — с напряжением улыбнулась я. Все-таки признание в любви всегда волнует, даже если оно запоздалое.

— И после школы... — приглушенно проговорил Юра, словно теряя голос.