Шрифт:
Время торопит — надо извлечь все, что удастся, из последних часов умирающего.
XI
В этих синих водах вершилась История, не единожды и не дважды решались судьбы цивилизации. Здесь греки сражались с персами, афиняне со спартанцами, крестоносцы с сарацинами, госпитальеры с турками. Эти волны бороздили византийские галеры-пентеконтеры и пизанские купеческие драки. Процветали огромные, несказанно богатые города. Поямо за горизонтом на правом траверзе лежит Родос. Тот самый Родос, где в сравнительно небольшом городке воздвигли одно из Семи Чудес Света, так что две тысячи лет спустя прилагательное «колоссальный» вошло в лексикон людей, чьи предки носили шкуры и красили себе лица соком вайды, когда жители Родоса обсуждали природу бесконечности. Теперь роли поменялись. «Атропа», ведомая секстаном и компасом, под научно сбалансированными парусами, с длинными пушками и карронадами — одним словом, чудо современной техники, детище одного из богатейших земных пределов входила в часть мира, разоренную дурным управлением и болезнями, анархией и войнами, чьи некогда плодородные поля сменились пустынями, города — деревушками, дворцы — лачугами. Но сейчас не время философствовать. Песок в склянках медленно пересыпался, скоро надо будет менять курс.
— Мистер Тернер!
— Сэр!
— Когда будет меняться вахта, мы повернем.
— Есть, сэр.
— Доктор!
— Сэр!
— Приготовиться к сменекурса!
— Есть, сэр.
Больничное ложе Маккулума помещалось между шестой и седьмой карронадами правого борта. К нему были прикреплены тали, чтоб при смене курса сохранять горизонтальное положение ложа, как бы ни кренилось судно. Следить за этим должен был доктор.
— Идя этим галсом, мы должны будем увидеть на горизонте Семь мысов, сэр, — сказал Тернер, подходя к Хорнблауэру.
— Полагаю, так, — отвечал Хорнблауэр. От Мальты они дошли быстро. Лишь на одну ночь штиль эадержал их южнее Крита, но к утру с запада снова задул ветер. Левантер не налетал ни разу — до равноденствия было далеко — и за день они делали не меньше сотни миль. Маккулум был еще жив.
Хорнблауэр подошел к постели больного. Над ним склонился Эйзенбейс. Он щупал пульс. Поворот закончился, три цейлонских ныряльщика вернулись к больному. Они сидели на корточках возле постели, и не отрываясь смотрел, на своего хозяина. Постоянно чувствуя на себе три пары печальных глаз можно было, по мнению Хорнблауэра, окончательно впасть в меланхолию, но Маккулум, очевидно не имел ничего против.
— Все в порядке, мистер Маккулум? — спросил Хорнблауэр.
— Нет… не совсем так, как мне хотелось бы.
Грустно было видеть, как медленно и мучительно повернулась голова на подушке. Густая щетина, покрывавшая лицо, не могла скрыть, что со вчерашнего дня усилились и худоба, и лихорадочный блеск в глазах. Ухудшение было заметно. В день отплытия Маккулум казался легко раненым на второй день ему вроде бы даже стало лучше — он сердился, что его держат в постели, однако ночью ему сделалось хуже, и с тех пор состояние его постоянно ухудшалось, как и предсказывали Эйзенбейс с гарнизонным врачом.
Конечно, Маккулум сердился не только на то, что его держат в постели. Очнувшись от наркотического сна, он обнаружил, что за ним ухаживает тот самый человек, который в него стрелял. Это вызвало его бурное возмущение. Несмотря на слабость и повязки, он пытался сопротивляться. Пришлось вмешаться Хорнблауэру — к счастью, когда Маккулум пришел в сознание, «Атропа» оставила гавань далеко позади. «Это просто низость — продолжать дело чести после обмена выстрелами» — сказал Хорнблауэр, и потом — «За вами ухаживает доктор, а не барон», — и наконец решительное — «Не дурите же. На пятьдесят миль вокруг нет другого врача. Вы что, хотите умереть?». Наконец Маккулум покорился и доверил свое измученное тело заботам Эйзенбейса. Возможно, он получал некоторое удовлетворение от того, что доктору приходилось делать вещи грязные и малоприятные.
Теперь его пыл угас. Маккулум был очень, очень плох. Эйзенбейс положил ему руку на лоб, и он закрыл глаза. Бледные губы шевельнулись, и Хорнблауэр услышал отрывок фразы — что-то вроде «огнепроводный шнур под водой». Маккулум думал о предстоящих работах. Хорнблауэр встретил взгляд Эйзенбейса. Глаза у доктора были озабоченные. Он еле заметно покачал головой. Эйзенбейс думает, что Маккулум умрет.
— Больно… больно… — простонал Маккулум.
Он заметался. Эйзенбейс сильными руками перевернул его на левый бок, поудобнее. Хорнблауэр заметил, что Эйзенбейс одну pyкy положил Маккулуму на правую лопатку, как бы что-то исследуя, потом сдвинул ее ниже, на ребра, и Маккулум опять застонал. Лицо Эйзенбейса оставалось серьезным.
Это было ужасно. Ужасно видеть, как умирает великолепно устроенный организм. Так же ужасно было Хорнблауэру сознавать, что к его сочувствию примешиваются эгоистические соображения. Он не мог представить себе, как будет поднимать со дна сокровища, если Маккулум умрет или будет так же беспомощен. Он вернется с пустыми руками, на него обрушатся гнев и презрение Коллингвуда. Что пользы во всех его ухищрениях. Хорнблауэр вдруг вознегодовал на дуэльное уложение, отнявшее жизнь у ценного человека и поставившее под угрозу его, Хорнблауэра, профессиональную репутацию. Противоречивые чувства кипели в нем водоворотом.
— Земля! Земля! Земля справа по курсу! Кричали с фор-марса. Этот крик невозможно слышать без волнения. Маккулум приоткрыл глаза и повернул голову, но Эйзенбейс, склонившись над ним, постарался его успокоить. Хорнблауэру полагалось быть сейчас на корме, и он пошел туда, стараясь не показывать слишком очевидно, что торопится. Тернер был уже там, и у подветренного фальшборта собирались другие офицеры.
— Мы вышли в точности, куда вы намечали, сэр, — сказал Тернер.
— На час раньше, чем я ожидал, — заметил Хорнблауэр.