Самолет, на котором летел Терри Мартин, приземлился в международном аэропорту Сан-Франциско на следующий день, почти ровно в три часа дня. Его радушно встретил профессор Пол Масловски, одетый в униформу американских ученых – твидовый пиджак с кожаными налокотниками. Мартин тотчас ощутил теплые объятия типично американского гостеприимства.

– Бетти и я подумали, что в отеле вам будет скучновато, и решили предложить остановиться в нашем доме, – сказал Масловски, не успев вывести свою малолитражку из комплекса зданий аэропорта на шоссе.

– Благодарю вас, это было бы просто чудесно, – искренне ответил Мартин.

– Студенты с нетерпением ждут ваших лекций, Терри. Конечно, народу у нас немного; наш арабский факультет, должно быть, намного меньше вашей Школы востоковедения и африканистики, но они действительно в восторге от ваших работ.

– Отлично. Хотелось бы поскорее встретиться с ними.

Мартин и Масловски оживленно обсуждали свою общую страсть – средневековую Месопотамию и не заметили, как приехали в пригород Сан-Франциско Менло-парк, где в каркасном доме жил профессор. Мартина представили жене Масловски Бетти и провели в теплую и удобную комнату для гостей. Терри бросил взгляд на часы: было пятнадцать минут пятого.

– Не могу ли я воспользоваться телефоном? – спустившись вниз, спросил Мартин.

– Разумеется, – ответил Масловски. – Хотите позвонить домой?

– Нет, кое-кому в США. У вас есть телефонный справочник?

Профессор вручил ему толстую книгу и вышел. Нужный ему номер Мартин нашел в разделе «Ливермор»; Национальная лаборатория Лоуренса, округ Аламеда. Самое время позвонить.

– Соедините меня, пожалуйста, с отделом Z, – сказал он телефонистке. Он произнес «зед».

– Кто именно вам нужен? – спросила телефонистка.

– Отдел Z, – повторил Мартин. – Офис директора.

– Минутку.

Через несколько секунд в трубке прозвучал другой женский голос:

– Офис директора. Чем я могу вам помочь?

Должно быть, Мартина выручил британский акцент. Он представился и сказал, что приехал на несколько дней из Англии и хотел бы поговорить с директором. Теперь в трубке зазвучал мужской голос:

– Доктор Мартин?

– Да.

– Говорит Джим Джекобс, заместитель директора. Чем могу быть вам полезен?

– Видите ли, я понимаю, что мне следовало бы договориться с вами заранее, но я приехал буквально на несколько дней, чтобы прочесть лекцию на факультете изучения Ближнего Востока в Беркли. Затем я должен вернуться. Я подумал, возможно, вы сможете уделить мне несколько минут, тогда я подъехал бы к вам в Ливермор.

Мартин почти видел, как у Джекобса от удивления поползли кверху брови.

– Доктор Мартин, не могли бы вы хотя бы намекнуть, что именно вас интересует?

– Это не так просто. Видите ли, я – член британского комитета «Медуза». Это вам о чем-нибудь говорит?

– Конечно. Мы как раз собирались сворачивать работу нашего комитета. Завтра вы сможете?

– Вполне. Моя лекция назначена на вторую половину дня. Утром вы свободны?

– Скажем, в десять часов? – уточнил Джекобс.

Договариваясь о встрече, Мартин намеренно умолчал о том, что он совсем не физик-ядерщик, а арабист. Зачем заранее создавать лишние проблемы?

Вечером того же дня в другом уголке планеты, в Вене, Карим наконец уложил Эдит Харденберг в постель. Все произошло как бы само собой, как вполне естественное продолжение концерта и ужина. Даже в машине, когда они ехали из центра города к ней в Гринцинг, Эдит пыталась убедить себя, что они только выпьют кофе и распрощаются, хотя в глубине души понимала, что обманывает самое себя.

Когда Карим обнял ее и нежно, но настойчиво поцеловал, она не стала протестовать. Ее прежняя уверенность, что она никогда не допустит ничего подобного, испарилась; она ничего не могла поделать с собой. Признаться, ей уже и не хотелось протестовать.

Когда Карим взял ее на руки и отнес в крохотную спальню, она лишь спрятала лицо у него на груди и сказала себе: будь что будет. Она почти не почувствовала, как упало на пол ее строгое платье. Ловкие – не то что у Хорста – пальцы Карима не рвали пуговицы и одежду, не ломали застежки.

Эдит была еще в белье, когда под большим венским пуховым одеялом она почувствовала тепло, исходившее от его сильного, молодого тела. Ей показалось, что она вдруг нашла долгожданный приют в холодную зимнюю ночь.

Она не знала, что ей нужно делать, поэтому просто лежала, закрыв глаза. Губы Карима и его нежные, ищущие руки вызывали странное ощущение чего-то необычного, ужасного, греховного. Хорст таким никогда не был.

Эдит была близка к панике, когда губы Карима оторвались от ее губ, потом от ее грудей, когда он стал целовать ее в другие, запретные места, которые ее мать всегда называла не иначе как «там, внизу».