Передо мной было узкое устье Кривоарбатского переулка. Справа – стена Цоя. Страстные слова на неровных кирпичах. «Группа крови на рукаве»… Что-то о звезде по имени Солнце. Звезда еще светила, когда он погиб. А теперь в переулке всегда полумрак.

Слева – дом с рыцарями. Я стала замечать их высоко на карнизах – узких, серых, с серыми щитами и мечами – только когда сама достаточно вытянулась вверх. Маленькой я их просто не видела.

Внизу, под каменными рыцарями и грифонами, сквозь псевдоготические чугунные кованые решетки лился желтый свет витрин ювелирного магазина. Он притягивал меня неодолимо. Так в июне желтый абажур в покинутом мной дачном доме сквозь цветущие кусты жасмина и жимолости привлекал пядениц и медведиц, бражников и совок. И, как они, я не стала противиться.

Пристально, сосредоточенно я смотрела на сверкающие ряды украшений. Зачем? Не знаю. Мои глаза искали чего-то. Не глаза – душа.

Я прошла весь длинный магазин из зала в зал. Километры бриллиантов. Версты серебряных ложек. Опалы, изумруды и жемчуг – розовый, черный, голубоватый… Яхонты и сапфиры в сиянии драгоценных цветов и листьев… Я повернула и снова подошла к витрине напротив входа. Оттуда я начала поиски. Но в первый раз по привычке сразу же отошла, ведь там помещалось то, на что я никогда в жизни не смотрела. Да и зачем? Ведь это были обручальные кольца.

А они были не для меня. Не знаю, почему я так решила. Не решила – просто с детства откуда-то знала. Что есть вещи не для меня. Вот и это.

Так и вышло. Алексею в голову не пришло, что нужны какие-то кольца. Вернее, пришло ему в голову другое – что нет, вовсе не нужны. Не могла же я просить? Нет, не могла. Если просишь, все теряет смысл. Навсегда.

Верно, до сих пор, вот до этой минуты у меня все же была надежда. Что кто-то полюбит меня так, что захочет не только на мне жениться – венчаться. Странная надежда в моем возрасте. Странная надежда для профессора. Да еще риторики. Несбыточная мечта. И не сбывшаяся.

И, смотря на ряды золотых колец – совершенноокруглых и бестрепетно истинных, таких, какие я видела на руках продавщиц и уборщиц, секретарш и лаборанток, министров и бизнесменов, – я поняла, что мне нужно.

Я подозвала тонкую женщину в черном, и она рукой судьбы – рукой, на пальце которой золотился простой гладкий обруч, – подала мне мое собственное обручальное кольцо. Самое маленькое, какое было в магазине, на мизинец. Так я решила.

Я вышла из ювелирного и остановилась. Вынула из пакетика кольцо и надела его, нагнув голову, чтобы спрятать лицо от колючего снега. И выпрямилась.

Вот я стояла посреди своей улицы, глядя на нее чуть сверху. За моей спиной в потоках желтого света золотились на покатых бархатных витринах драгоценные символы любви, надежды, счастья. Но тяжелая дверь за мной была уже закрыта.

Я стояла одна, мела ноябрьская метель, и мелкий снег падал мне на руку. И на мизинце блестело кольцо. Блестело даже в темноте. Это и была моя истина о любви. Совершенноокруглая истина. Ее бестрепетное сердце.

Так я обручилась с этой улицей и со всей своей жизнью. С прошлым, настоящим и будущим. С тем, что было моим с рождения, с тем, что сейчас мое и что таким пребудет.

Сверху смотрели на меня из-под тяжелых каменных забрал суровые серые рыцари. У их колен грифоны послушно складывали перепончатые крылья. Напротив театр – вечная обитель принцессы Турандот, налево – Зоомагазин. Все детство.

Я сошла со ступеней и повернула направо. Тучи ли опустились к самым крышам, дома ли вытянулись, но фонари взмыли над улицей и, словно Млечный Путь, лили холодный туманный свет прямо с небес.

Ветер нес снежные облака косо над мостовой, распахивал полы моей шубы, откидывал широкие рукава, но я не надевала перчатку на правую руку и на ходу все смотрела на кольцо. В призрачной мгле вечера оно мерцало как яркая и очень далекая звезда.

Так я шла, вперед и вперед, и мне казалось, что я иду долго. Очень долго. Всю жизнь.

Когда я остановилась около той самой двери, в конце улицы уже видны были огни площади.

Я открыла дверь и вошла. Отряхнула снег с шубы. Как тогда. И, как тогда, сама сняла ее, повесила на вешалку, поправила волосы. Села в кресло у окна, заказала чай и стала смотреть на улицу. Кресло напротив стояло пустое. Правую руку положила на столик, так, чтобы хорошо видеть кольцо на мизинце.

Чистое золото прошедшей любви. Вот оно, собранное по крупицам дней, минут и мгновений, отлито в обруч – тонкий, маленький, драгоценный. И все мое – навсегда. Вот так я буду теперь жить.

Принесли белый чайничек с зеленым чаем, в котором – как я хорошо это знала! – будут плавать развернувшиеся в кипятке шершавые нежные листья мяты. Поставили рядом белую чашку. На блюдце серебрилась ложечка.

По-прежнему глядя на кольцо, я наполнила белую чашку светло-зеленой горячей жидкостью и подняла с блюдца ложечку – помешать. На ощупь ручка ее показалась странно тонкой. И знакомой.

Я посмотрела. Ничего удивительного. Ведь это была моя ложечка – та самая, из-под лестницы старинного дома в Амстердаме. Та, которую привез для меня Ники. Ложечка ведьмы. С серебристым шариком на конце тонкой блестящей ручки. Та, которую я раньше всегда носила с собой – на счастье. Та, которой я в первый раз размешала зеленый чай с марокканской мятой в этом арбатском кафе. А потом – не помню уж когда – здесь же забыла однажды на блюдце. И лишилась любви. Все оказалось просто.

Теперь я смотрела то на ложечку, то на кольцо. За окном несся снег. Прохожих почти не было видно.

Я порылась в сумке, нашла свой так называемый «коммуникатор» – тоже подарок Ники, мобильник-компьютер, – и положила перед собой. Открыла крышку, выбрала нужный файл и задумалась. Что написать об этом дне? Как играли вороны в мутном снежном небе? Как я купила кольцо, обручилась с судьбой, приняв ее, и нашла ложечку? Я дотронулась до золотого обруча на мизинце, потерла его, покрутила на пальце.

Вдруг на фиолетовом, как вечернее небо, экране коммуникатора что-то дернулось. Внутри еле слышно пискнуло. Электронный звук стих, но в то же мгновение в левом верхнем углу появился маленький конверт, а ниже надпись: «1 message received. Read now?»

Как же я от этого отвыкла!

«Господи, – крикнула я про себя. – Конечно, прочитать! Конечно, немедленно!»

И нажала клавишу.

«Ja v Moskve, – увидела я на экране. – Gde ty? Javernulsia. Sovsem. Lublu».

Я сидела неподвижно, не сводя глаз с экрана. Так сидела когда-то Ритик на террасе «Макдональдса». Широко открыв фиалковые глаза, замершие на ее лице, как замирают на цветах бабочки-голубянки.

Тут квадратик экрана снова передернулся, будто от судороги, в левом верхнем углу, как чертик из табакерки, выскочил новый конвертик, и под ним появилась еще одна надпись: «1 message received. Read now?»

И онемевшими пальцами я покорно нажала клавишу.

«JA TEBIA LUBLU! JA HOCZU DOMOJ!» – На этот раз это был Алексей. Любитель получать драйв от общения с прозрачноглазыми аспирантками. С белокурыми ангелами. И, как-никак, отец Ники.

Не успела я вернуться к первой эсэмэске, как распахнулась дверь, с улицы в кафе ворвался холодный туман, просочился тонкий язык снега, а за ними вошел рыжий викинг. И сел прямо передо мной, в пустое кресло.

«Ну что ж, – подумала я. – Теперь осталось дождаться Ники».

И еще одно осталось сказать. То, что сам думаю. Только это.

Любовь не кончается. Она вечна. Вечна и та любовь, что, посетив нас, отлетела в неведомое, и даже та, что могла бы быть, но так и не осуществилась. Даже она.

Всякая любовь вечна.

А красный сердолик я как-нибудь ей верну. Ей, вечной его хозяйке. Найду способ. И снова поднимет она привычным движением руку к горлу, и кончики пальцев пробегут по бороздкам, высеченным на камне знаков:

сияющая твердыня чистого света

Анна Михальская (1952) родилась и живет в Москве. Потомственный ученый и преподаватель, закончила Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова по специальности «Зоология», Московский педагогический государственный университет – как филолог-русист. Исследователь поведения животных и человека, автор научных работ, научно-популярных книг и учебников для вуза и школы. С 1995 г. – профессор риторики МПГУ; в 1997–2002 гг. – декан факультета журналистики Международного университета (МУМ); с 2003 г. – профессор Литературногоинститута им. А.М. Горького. Почетный член Британского Кеннел-клуба, профессиональный заводчик восточных борзых.

Литературную деятельность начала в 1972 г. как переводчик современной английской поэзии (Р. Олдингтон, Э. Паунд, Д. Томас). Лауреат Булгаковской премии(1995). Член Союза писателей России. Первый роман – «Порода. The breed» опубликован в 2008 г. Второй роман – «Foxy. Год лисицы» – в 2012 (М., «Флюид).

Примечания

1

Повесть о приключении, роман о любви (англ.) .

2

Повесть о приключении, роман о любви (англ.) .

3

Реанимобиль – машина «скорой помощи» (ах, и это нужно бы объяснить!) со специальным оборудованием для выведения из состояния клинической смерти. В прежней вселенной (далее для краткости – «прежде») любой, даже неимущий, мог в любое время вызвать такую машину. В Эпоху мутаций, для скорейшего перехода к новой вселенной, эти машины стали запаздывать. И помощь ограничилась пределами городов. А потом… ну, вы знаете.

4

Пробка – образное именование затора, скопления автомашин на улице. В Эпоху перемен машины еще двигались. Это может показаться странным теперь, когда мы выходим из дома, только чтоб в них посидеть, каждый – в своей, и снова уйти обратно, в квартиру.

5

Терминальный больной – выражение из подписанного, а может, еще и не подписанного приказа Минздрава (ссылаясь на приказ, врачи в этом не единодушны) – приказа, по которому людей в тяжелом состоянии, особенно пожилых, не следует подвергать интенсивной терапии, чтобы не продлевать их страданий и не занимать их телами койки в палатах, откуда все равно их придется транспортировать в морг, а гуманно предоставить им возможность встретить свой смертный час хоть и без помощи, но в больнице – точнее, в больничном коридоре, на узкой, застеленной дырявым серым бельем тележке. Рядом с перевозкой может быть за отдельную мзду поставлен стул, и родственнику не возбраняется сидеть на нем хоть всю ночь в ожидании милосердия смерти.