Я думал об Алексе и Риде.

– Родители Рида, - сказал я. Я хотел бы иметь возможность сказать им, на что был похож этот момент.

Эли знал о чем я думаю.
– Мы не можем сказать им, что он сделал.

Я покачал головой. Мы не могли. Они заслужили помнить его лучше, чем это. Хотя мы могли бы сказать им об этом. Мы могли бы сказать им, что ночь была тихой, а тьма почти тяжелой, как будто весь мир спал. Единственными звуками были наши собственные возбужденные вздохи.

Я постучал в дверь.

Это не было как в кино. Свет никогда не включался. Я не знаю, когда она придет. Я должен был продолжать стучать, и мне пришлось стучать сильно и до тех пор, пока мои кулаки не онемели из-за этого.

Наконец то, после того как, казалось, прошли минуты, я услышал щелканье замков по другую сторону двери.

Женщина в серой рубашке с длинными рукавами и клетчатых бело-голубых пижамных штанах стояла позади нее. Она была высокая, волосы подстрижены вокруг ее головы.

Моя мама.

В течение семи лет. Две тысячи шестьсот и тридцать семь дней. Вот как давно. Все это время было добавлено только всего одно желание: я хотел бы вернуться к ней, хотел бы видеть ее снова. Я воображал что бы она сказала мне, что я бы сказал ей.

В конце концов, мне не нужно ничего говорить. Она посмотрела на Эли и потом обратно на меня. Ее рот открылся, ее глаза расширились, и она ахнула.

Я открыл рот, чтобы объяснить, но она потянулась через дверь и коснулся моего лица, как будто не была вполне уверена, что я был реален. Затем она начала плакать.

Я двинулся, обвивая свои руки вокруг нее, притягивая ее к своей груди. Она была меньше и тоньше, чем мне запомнилось. Ее кожа была мягкой и тонкой, и моя груд сжалась. Это были длинные семь лет для нее.

Когда она отодвинулась назад, чтобы посмотреть на мое лицо, она снова покачала головой.

Я улыбнулся.
– Я дома.

2

Я держал ее, пока она успокаивалась, потом мы втроем зашли внутрь.

Мама держала меня за руку, ведя меня, она повернулась на свет, когда мы прошли в дом.
– Портал, - сказала она.
– Мы выяснили, что вам пришлось пережить. Мы искали тебя. Мы сделали все, что могли, чтобы попытаться вернуть вас. . . .

– Я знаю, - сказал я, сжимая ее руку.

Она ахнула, когда посмотрев вниз, увидела, что я испачкан в крови.

– Все в порядке, - сказал я быстро.
– Я пытался спасти кое-кого, кто был ранен.
– Кровь, которая окатила руки Джаннель и мои руки, теплая и густая. Этот образ заставил меня задрожать.

Эли и я по очереди вымыли руки.

– Ты голоден?
– спросила она стояла на кухне у раковины. В свете ламп я увидел морщинки вокруг ее глаз. Она выглядела старше, чем я думал, она будет.

Я покачал головой.

– Как . . .
– начала она.
– Как ты . . .

– Где папа?
– спросил я. Я хотел сказать им все. Мы могли бы сидеть в кабинете и пить горячий шоколад. Я хотел рассказать историю. Было бы как каждую пятницу вечером, когда я был ребенком, и мы говорили о лучшем и худшем, что случилось с нами за неделю.

Она не ответила мне. Не сразу. Она перешла в кабинет, включила торшер, а затем обернулась. Лицо ее было ровным, даже слишком, будто она старалась держать свои эмоции под надежной охраной.
– Он не здесь.

Я слышал ее, но ее голос звучал странно. В ее голосе была пустота, словно это было чем-то, о чем она говорила много. Она не просто говорит, что он вышел или что он был в отъезде. Она говорила, что он не живет здесь. Она села в кресло.

Я затаил дыхание и ждал, что она что-то скажет. Впервые мне пришло в голову подумать о них в другом контексте. Что, если они не сидели в ожидании, когда я вернусь? Что, если случилось что-то еще? Что делать, если мой отец умер?

Я оглядел комнату. Это был тот же самый бежевый ковер, одинаково комфортные диваны из коричневой замши, один и тот же кремовый цвет стен. Они были украшены несколькими картинами, которые я не помню, но это было не единственное, чем, кажется, дом отличался. Мне потребовались секунды, чтобы обратить на это внимание. Вещи выглядели одинаково, но . . . захудало. Ковер был потертый, изношенный по краям, как будто он не был прибит гвоздями правильно. Диваны были впалые и обвислые, стены потертые, и некоторые по краям выглядели пожелтевшими. Никто не заботился об этом доме. Не с такой любовью и гордостью, какой мы заботились о нем, когда я был ребенком.

Что-то было неправильно. Очень неправильно. Я сел на диван, всего в футе от стула. Эли стоял рядом со мной.

– Он...

Я не мог договорить до конца.

– Мы позвоним ему, - сказала мама. Голос ее был ровный, но она, всплеснула руками.
– Мне нужно сделать несколько звонков. Его номер не указан.

Я взглянул на свою мать и не мог подобрать слов.

– Мы давно не говорили.
– она нахмурилась и отвела глаза. Я мог бы сказать, что она преуменьшала, “давно” означало “несколько лет”.