Когда он не охотился, он виделся со своим кругом пятнадцати верных друзей, всегда те же самые лица. Они встречались, по крайней мере, один раз в неделю в доме Поццо, чтобы «потасовать колоду». Дух чистых братских чувств царил здесь. Если один из них, например, становился опьяненным женщиной, которая не была его женой, вопрос разрешался с наибольшей чувствительностью и добротой. Их яростные баталии в Джин Рамми[17] начинались приблизительно в пять вечера. Стоя друг перед другом за длинным узким столом, два ряда по пять-шесть игроков, они сражались до поздней ночи. В восемь они прерывались, чтобы поесть. Во время ужина все внимание было обращено к тете Элиан, которая умела рассказывать самые непристойные истории с видом невинного непонимания. Я никогда не смеялся так, как делал это с той семьей и их друзьями. Их партии стали неизменной радостью в этой части моей юности. Тетя Элиан, не теряя времени, посвятила меня в тайны Джин Рамми, и мы стали хорошими партнерами. Карты мне нравятся до сих пор. Компьень познакомили меня с прекрасным выбором жизненных удовольствий, беззаботно соединяющих в равных частях глубокую дружбу и элегантность ума. Это была особая атмосфера, одновременно и лишенная сентиментальности, и чувствительная.

Их старший сын, Франсуа, на два года младше меня, был моим приятелем в течение всего нашего подросткового возраста. Большой и грубый, как все Компьень, он был также невероятно неуклюжим. У него должно быть около сотни шрамов в настоящее время. Я все еще помню велопрогулки по лесу в Дангю[18]. Мы продвигались вперед, по склону холма через деревья, но потом вынуждены были остановиться, чтобы подобрать Франсуа, потому что он упал и весь порезался. Он не изменился, все такой же хрупкий перед силами природы, хоть и взрослый.

*

Однажды я сошел с рельсов. Я обнаружил одиночество. С тех пор я активно искал его. Мне всегда хотелось двигаться быстрее, дальше, выше. Я чувствовал себя бессмертным. Даже лавина, в которую я был пойман в Лез Арк[19], не оставила шрамов. Я вылетал с дороги бесчисленное количество раз, и каждый раз просто двигался вперед, не моргнув глазом. Но я пропустил какой-то шаг. Я все еще не могу вспомнить момент, когда земное притяжение догнало меня.

*

Когда Франсуа было двенадцать лет, Дядя Филипп подарил ему одну из желто-оранжевых почтовых малолитражек, которую он купил на правительственном аукционе. Старый добрый Титин, как мы назвали автомобиль, был нашим приятелем в течение нескольких лет. В четырнадцать я уже носился по грязной колее в лесу, с лихими заносами на крутых поворотах. Я как-то нашел фотографии того автомобиля, и нас, подростков, торжествующе позирующих вокруг нашего «танка», руки в карманах, сигареты в зубах. Мир принадлежал нам. Мы были избалованными детьми.

Мой дядя Чекко, младший брат моего отца, и его жена Таня, актриса кино, известная под псевдонимом Одиль Версуа, при случае также останавливались в доме Компьень. Когда они приезжали, из моего окна открывался вид на комнату гувернантки, заботившейся об их детях. В течение трех лет эта гувернантка была для меня самой красивой женщиной в мире. Я улавливал каждый проблеск ее силуэта через матовое стекло в окне ванной комнаты, а затем грезил о ней всю ночь. Однажды вечером, сходя с ума от желания, я прошел на цыпочках два лестничных пролета, разделявших наши комнаты, потом прополз по проходу к ее спальне, расположенной в самом конце коридора. Она уже собиралась лечь в постель. Я мог видеть ее тело через ночную рубашку. Я просто стоял там, смущенный и скованный. Наконец, невероятно застенчиво, я сказал, что страдаю от головной боли. Она дала мне аспирин, я возвратился наверх, поджав хвост.

Во время учебы в Париже я проводил будни в Эколь Боссюэ, школе-интернате, управляемой монахами, одетыми во все черное. У нас была месса каждое утро, обед в столовой, а остаток дня проходил под наблюдением монахов. Мы посещали занятия сначала в лицее Монтень, потом в лицее Луи-ле-Гран[20]. Время от времени мне приходилось служить послушником, что, впрочем, никогда не вызывало у меня особого энтузиазма.

Однажды утром мы c несколькими друзьями украли весь неосвященный хлеб для причастия. Мы покончили с ним к тому времени, когда возвратились к нашей церковной скамье. Полный успех настал, когда старый священник прибыл, чтобы праздновать евхаристию[21]... Все вокруг остановилось.

Игумену Боссюэ, Кэнону Гаранду, было за восемьдесят, он еще учил моего деда. Он уже был директором, когда мой отец учился там. Однажды я стоял у окна на седьмом этаже, вооруженный воздушным шаром, полным воды, в окружении своих друзей. Я взял игумена на прицел, он как раз пересекал двор, возможно, размышлял о непознаваемости жизни. Свист... всплеск! Ракета описала идеальную траекторию и взорвалась, облив рясу. Миссия выполнена!

Когда отец услышал о моем «подвиге», то не выказывал никаких возражений против моего изгнания. На самом деле, он уже решил переместить меня из Боссюэ, узнав, что я провел большую часть своего времени в кафе, где получил прозвище «Король пинбола». Я был отправлен в Эколь де Рош, где и воссоединился со своими братьями.

Я прибыл в Рош в конце шестого года обучения, в возрасте шестнадцати лет, и мгновенно стал противником политики этого места. Плата за обучение определяла контингент учащихся, который состоял в основном из детей финансовой элиты. Послевоенный бум породил новый, невероятно богатый, но в тоже время грубый тип учеников. Я помню этих отталкивающих отпрысков, с их слугами, личными водителями. Один даже, забираясь в огромный салон старого роллс-ройса, заставлял слугу класть ливрею на подножку! Мне было стыдно за него и за себя. До этого я не был в курсе такого понятия, как «класс».

Я максимально дистанцировался ото всех в школе, едва виделся даже со своими братьями, мог часами играть на фортепиано или курить у себя комнате, размышляя о чем-то своем.

Много позже, угнетенный социальной несправедливостью, я пошел на крайние меры, чтобы гарантировать независимость хотя бы тем людям, за которых я несу ответственность.

Глядя на сотни усталых людей, я был готов взять в руки оружие в знак протеста. Дрожа от негодования, в окружении холодных законов экономики, я бы, наверное, обратил это оружия на себя, лишь бы не подчиняться этим законам.