Он не слушал ее. Зачем? Прошел по коридору в комнату. В самом деле, она была здесь. После стольких мучений, неизвестно как, мать наконец умерла.

Мигель потер руки. Они оледенели и совсем не гнулись. «Мертвецы, кругом мертвецы!.. Неужели не о чем больше думать? Я становлюсь каким-то странным. Нет, так не годится. Сейчас не время раскисать». Но земля подступала вплотную. «Если умирать, так сразу», — подумал он. Он вздрогнул, точно сквозь него пропустили ток. «Только бы не мучиться долго, не страдать… Мать умирала семь лет… Семь лет лежала живым трупом, деревяшкой… Все думали, она умрет скоро, а она не умирала… Я не хочу так. Если уж суждено умереть, лучше сразу, быстро. Не подходит мне умирать так, понемногу…» Снова вернулся страх. Инстинктивно Мигель искал руками стену. Но, наткнувшись на нее, тут же отдернул руки, точно коснулся змеи. Он с яростью закусил губы: «Что это я? Почему я думаю о какой-то чертовщине?.. Нет, у меня впереди еще целая жизнь. Я знаю, я буду жить. Долго жить…»

Пожалуй, с тех пор он еще сильней, еще ожесточенней полюбил жизнь. Ну да, в тот жаркий летний вечер, после похорон, когда он вернулся с кладбища и почувствовал свободу и облегчение. Он не плакал, когда мать навсегда уходила от него. Может, потому, что он выплакал все слезы тогда, ребенком, когда поезд увозил его от нее далеко-далеко. Вернувшись с кладбища, он уладил с Аурелией вопрос о квартире. Она дала ему денег и наконец осталась в доме одна. А для него эти деньги были далеко не лишними. В последнее время он забросил дела, и Лоренсо часто хмурился. Иногда они даже ссорились. Лоренсо требовал, чтобы он изменил свой образ жизни и сократил расходы. Доходов от «студии» — как странно: он уже не мог называть ее по-другому — едва хватало на жизнь, не говоря уж об остальном. «Теперь не надо заботиться о матери», — подумал он, входя в свою мансарду. Да, с этим покончено. Он чувствовал и боль и облегчение. Через открытый балкон с Театральной площади доносились голоса, скрип тормозов, шорохи наступавшей ночи.

Проходили дни, шли своим чередом дела и заботы. Без Май и Фернандито он опять стал самим собой. С Чемой они виделись редко, а скоро и тот уехал с бабкой в поместье. На полтора месяца Мигель снова окунулся в свой мир, вместе с Лоренсо огорчался промашкам, радовался удачам и ничего не знал ни об одном из тех троих. «Так лучше. Они только крали у меня время и деньги. Подумать, из-за них я чуть не рассорился с Лоренсо!» Постепенно он расплатился с долгами, которые наделал в последнее время. «В конце концов, мне тоже нужно „целеустремиться“, как говорит Лоренсо». Он и теперь развлекался, но только не так, по-своему. Однажды ночью он привел к себе домой девушку. Они распили бутылку коньяку, великолепно провели время, и даже на следующий день он чувствовал себя счастливым, полным сил. Случалось, и Лоренсо участвовал в его развлечениях. «Ты стал спокойнее и веселее», — говорил он. «И правда, ни тебе огорчений, ни опасений, ни ненужных расходов…» Только иногда на него что-то находило, накатывало невыносимое, острое желание: вырваться из всего этого. Может, тут была виновата Май и другие. Он и сам не понимал. Одно было ясно: он стал нетерпеливее. Он знал — у него еще все впереди. «Мне восемнадцать, никто не висит у меня на шее, и есть крыша над головой. Не так уж плохо, грешно мне жаловаться», — успокаивал он себя.

Это произошло в середине августа. Стояла невыносимая жара. Оттуда, снизу, тесня день, надвигалась ночь. Он только что обделал выгодное дельце, пришел в свою «студию», растянулся на тахте и смотрел в потолок, где отражался свет фонарей и качались уличные тени. За окном слышался топот ног, шум голосов, скрежет трамваев. Тени переплетались со светом и скользили вниз по стене. Он устал, но все равно в каждой жилке своей чувствовал силу. «Мне только восемнадцать, — думал он. — Вся жизнь еще впереди…» Что-то бурлило в нем, будоражило. «Если разобраться, Лоренсо, хотя и много знает, все-таки недалекий человек. У него совсем нет тщеславия. Он считает, что больше и желать нечего». Но он-то знает, что это еще не все, что он еще и не начинал жить. После смерти матери он почувствовал, что кончился один этап его жизни и начинается другой, новый. Обычно предчувствие не обманывало его. Что-что, а такие вещи он знал. Он собирался выйти из дома, когда в дверь постучали. Он открыл и удивился: на лестничной площадке стоял Чема и улыбался ему своими белыми зубами и черными раскосыми глазами. «Привет! — сказал он. — Как живешь?» — «Привет», — ответил Мигель, а в голове пронеслось: «Опять? Нет, нет! Все сначала, с этими? Нет, ни за что. Я пошлю его к чертовой бабушке, если он заикнется о Май». — «Знаешь, я удрал оттуда, с гор, — сказал Чема. — Ты не можешь представить себе, до чего там ужасно. Я в городе с четверга. Два раза заходил к тебе, не заставал». — «Я работал, — ответил Мигель. — Ладно, проходи! Не стой здесь». Хосе Мариа вошел медленно, вяло — он все делал вяло, — в голубом летнем костюме, без галстука. При виде его черных вьющихся волос и очень смуглой кожи всегда думалось: «Похож на тех, в фильмах о тропиках». — «Я искал тебя, — сказал Чема, садясь на тахту. — Я великолепно провожу время. Сейчас — все узнаешь. Но сперва скажи: какие у тебя планы на вечер?» Мигель опасливо взглянул на него: «Смотря что ты предложишь». Он не хотел связывать себя никакими обещаниями. Только не Май. Он не желал ее видеть. Ни за что. «Сейчас узнаешь, в чем дело, — ответил Чема. — Хочешь, пойдем куда-нибудь, выпьем пива, и я все расскажу тебе». — «Ладно», — согласился Мигель. Это его ни к чему не обязывало. Они пошли в «Гласиар», сели на террасе, выходившей на Королевскую площадь. Ночь была жаркая. Что-то стояло в воздухе, что-то будоражило кровь. Прикрыв глаза, он слушал ленивый, тягучий голос Чемы, шум фонтана, шаги. «Понимаешь, Мигель, это нечто феноменальное, — говорил Чема. — Я познакомился с великолепными типами. Они устраивают приемы. Стоящие люди. Знаешь, без дураков. Понимаешь? Как мы». Чема всегда говорил: «понимаешь», «знаешь», «слышишь» — и немного шепелявил. Слушая этот голос, Мигель опять вспомнил Май и все, что было. «Видишь ли, они любят принимать у себя молодежь… Вечера великолепные. Правда, эта пара немного странная. Но лучше не вдаваться в подробности. Кажется, они филиппинцы. Или, по крайней мере, жили на Филиппинах. У них там были какие-то плантации… Не знаю какие. Представляешь себе, что это за типы… Ладно, слушай дальше. Японцы, кажется, все там разорили… Теперь эти двое здесь. Когда началась война и оккупация, они бросили все и приехали сюда. Они сами так рассказывают. А сейчас они хотят все забыть и развлекаться. Слышишь: у них чудесно. Да ты сам увидишь». Чема тихонько рассмеялся. Он всегда смеялся как-то чудно. Мигель искоса взглянул на него и увидел опущенные веки с длинными ресницами, которые придавали ему глуповатый вид. «Ну как? — спросил Чема. — Хочешь пойти к ним сегодня? Знаешь, они всегда рады молодым. Молодым и веселым». — «Кто еще пойдет?» — «Только ты и я… Нет, нет, о Фернандо и Май не может быть и речи. Они еще в Льорет! Слушай, когда увидишь Фернандо, об этом ни слова. Знаешь, это будет наш секрет». Пиво было ледяное. В воздухе стояло какое-то странное жужжанье. В тишине площади раздавался скрип шагов. Мигель спросил еще пива. Чема перестал болтать, и они молча пили, глядя в потолок. «Который час? — спросил Чема немного погодя. — Я заложил свои. Знаешь, я совсем без денег. Я сочинил бабке сказку о зубных врачах и потому я здесь. Но без гроша!» Мигель взглянул на часы: «Четверть одиннадцатого», — сказал он. Чема вопросительно посмотрел на него: «Ну как, идешь?» — «Ладно», — ответил он. И они пошли.

«Ты родился под счастливой звездой». Томас говорил: «Ты родился под счастливой звездой». Так все началось. Тогда он услышал это в первый раз. Теперь он знал точно: «Я родился под счастливой звездой».

Мигель, прищурившись, всматривался в темноту. Она была перед ним, вокруг него. «Томас и Лена. Это началось в ту ночь. Все в ту ночь. Кажется, несколько лет, много лет назад. А ведь на самом деле, недавно. Не понимаю, почему от них нет известий. Никаких. Что случилось? Томас уверял меня, что это ненадолго. Столько наговорил…» Сказал, что пришлет своего адвоката. И ничего. Он и в глаза его не видел. Он устал ждать. А теперь… теперь все кончено. Он повис над пропастью, и неизвестно, удастся ли ему выбраться. «Может, и удастся. Мне всегда везло… И сейчас так будет. А что? Томас всегда говорил, и Лена тоже: „Ты родился под счастливой звездой, парень…“»

Особняк находился в верхней части Тибидабо. Горячий ночной воздух был напоен запахом сосны и гор. Они с Чемой уже порядком нагрузились — пили до половины двенадцатого, а потом поймали такси и приехали, но держали себя вполне прилично. Особняк, окруженный старым, запущенным садом, стоял поодаль от других. С фасада он был в два этажа, но сзади казался изрытой горкой с многочисленными, одна над другой, террасками. «Какой странный дом», — подумал он. Их приняли великолепно. Праздник уже начался, но Мигель сразу почувствовал себя здесь как рыба в воде. Чема, кажется, был дружен со всеми. Людей было много, целые толпы. И все пили: много, умеючи. «Вот это здорово», — подумал Мигель. Виски лилось рекой (черт побери, с каждым днем он все больше любил виски). Да, это было в его духе. (Не то что идиотские вечеринки в бильярдной у Фернандито: «Мама не пускает наверх. Говорит, что мы все испачкаем. Так даже лучше: здесь нам будет свободней».) Это были настоящие, большие люди, другой породы. «Вот эти в моем вкусе», — сказал он себе. Чема представил его Томасу. Томас показался ему важным сеньором. Его серебристые виск и, безукоризненного покроя костюм и голубые глаза «настоящие, породистые» (он видел такие в английских журналах) производили впечатление. Ну да, он был совсем такой, как те шикарные типы. Лена понравилась ему меньше. Видно, оттого, что она была очень пьяна, хотя и в форме. Лене перевалило уже за сорок, но выглядела она превосходно. Правда, лицо у нее было не такое уж молодое. Может, потому, что она красила волосы в яркий медный цвет — говорили, что это очень модно, но ей он не шел. На Лене было прекрасное платье с большим декольте, и фигура у нее была отличная. Сначала, кажется, она не обратила на него особого внимания, подходила то к одним, то к другим, но вскоре он почувствовал на себе ее неподвижный взгляд. В голову полезли развязные мысли. «Кажется, я где-то ее видел», — думал он. Публика была веселая. Праздник все оживлялся. Мужчины в основном были молодые. Женщины — не очень, но это ему даже нравилось. Чема спросил: «Ну как?» Он улыбнулся: «Хорошо». Прислуживали две хорошенькие горничные в гофрированных наколках. Мебель была старинная, но очень удобная. Одним словом, в доме пахло деньгами. «Наверняка, у них водятся денежки», — подумал он. Он любил обращать внимание на окружающие его вещи. «Всегда следует учиться…» — говорил он себе. Было очень жарко. С бокалом в руке он выскользнул из залы. Огромные, во всю стену, окна выходили в сад. Он чувствовал, что хватил лишнего. Перегнувшись через перила террасы, повис над черной бездной. Там, внизу, расстилался город. Эти тысячи желтых, красных, зеленых мигающих огоньков и был город. Мигель довольно улыбнулся. Сам не понимал отчего, но вдруг почувствовал, что очень доволен. И тогда он услышал голос Лены — сладкий, медовый, чуть шепелявый: «Ты помнить меня?» Он обернулся, неприятно пораженный. Они были одни. Через открытые окна доносилась джазовая музыка, голоса. Кто-то без устали ставил одну пластинку за другой — Мигель очень любил джаз. Лена взяла его под руку, посмотрела в глаза, улыбнулась и сказала: «Помнишь?.. Ты был… Ну конечно, это ты… в голубой форме, забавно… Помнишь ту ночь?» Он вдруг сразу все вспомнил: «Смотри-ка, да это та парочка из варьете… Ну-ну! Еще Маноло говорил, что они филиппинцы или что-то в этом роде. Японцы порядком досадили им, и они теперь развлекаются, чтобы забыться…» А как же! Он помнит их очень хорошо: ее, увешанную драгоценностями, настоящими, неподдельными, и его, всегда такого элегантного и как будто немного усталого. Обычно с ними приходили и другие люди, и все они тратили бешеные деньги: «Шампанского, лучшего! Во льду, быстро!» Конечно, он помнит их. Она всегда заказывала сигареты и глядела на него нежными пьяными глазами. Анхель шутил: «Ты сводишь старуху с ума». Он тогда еще многого не понимал и не верил ему. Ну да, это они. Разумеется, они. Он пришел в ярость. «Она знает, что я был посыльным». До сих пор он никогда не стыдился своей прежней работы. Никогда. Может, стыд прятался где-то в тайниках души, и он не отдавал себе отчета. А сейчас вдруг выплыли наружу и стыд и страх: Чема узнает обо всем. Мигель злился на себя за этот стыд, но ничего не мог с собой поделать. Теперь он молчал и серьезно, очень серьезно смотрел на нее. Должно быть, Лена что-то заметила, потому что она закрыла ему глаза рукой — красивой, с длинными пальцами — и сказала: «Не смотри на меня так, милый. Не надо. Это будет наш секрет». Он хотел что-то ответить, но рука опустилась на губы и легонько сжала их. И тогда, конечно, он сделал единственное, что можно было сделать в этом положении: он медленно и нежно поцеловал ее ладонь. Она весело засмеялась и вошла в залу, почти волоча его за собой. «Идем, дорогой. Мы должны это отметить», — сказала она. Он почувствовал облегчение, хотя еще и не совсем пришел в себя. Они уединились в маленькой гостиной, окна которой тоже выходили в сад, наполнили бокалы, подняли тост. Лена была очень ласковая, ну и, конечно, пьяная. Это было видно и по ее ярко блестевшим глазам, темно-зеленого густого цвета, и по тому, что она все время повторяла одни и те же слова. Но она была великолепна. Он давно хотел познакомиться с такой. Это была настоящая женщина. В полном смысле слова. И как поблекли перед ней эти несчастные девчонки с улицы Эскудильерс, и Май тоже! Как поблекли они перед Леной, такой опытной и знающей! Лена была высокая, выше его. Ну, не беда! Она душилась слегка, правда, очень резкими духами, из дорогих — в этом он разбирался хорошо. И хотя шея у нее была в морщинах, если не смотреть на них, — а у нее было на что посмотреть, — то совсем ничего. Прижавшись друг к другу, они сидели на маленьком диванчике, смотрели на сад и на далекие огоньки города. Лена, лаская его голову, попросила: «Расскажи о себе… с тех пор». Конечно, он ни о чем не рассказал ей. Для чего? Лена очень мило перескакивала с одного предмета на другой, и вышло так, что она в основном и говорила. Она очень рада, что вернулась в Испанию. Они, говорила Лена, сами испанцы, и теперь хотят забыть обо всем, чего натерпелись в Маниле. Испания ей кажется с каждым днем все прекраснее, и она все больше любит ее. А праздник между тем становился все более великолепным, все более буйным. Было уже поздно, а вино по-прежнему лилось рекой. Все перепились. Он смутно видел, как Чема увивается вокруг маленькой светловолосой сеньоры. Томас вдруг исчез. Его нигде не было видно. Непонятно как, в доме осталось лишь несколько парочек, умело распределенных по комнатам. Светало. Над городом поднимался легкий голубоватый туман. «Иногда жалеешь, когда уходит ночь», — проговорил он. Смешно! Лена тогда сказала, что он поэт. «Мне не хочется видеть, как из тьмы появятся фабрики, грязные дома…» Лена нежно поцеловала его. «Идем, дорогой. Не будем терять ночи, которая тебе так нравится». Она взяла его под руку и увела с собой. Он давно так не напивался. Точно проваливаясь в облаках, они поднимались по деревянной, скрипевшей под ногами лестнице, и казалось, что доски прогибаются под ногами. Наконец они вошли в маленькую, уютную, изящную комнату.

Проснулся он в полдень со страшной головной болью. Смутно припомнил ночь, которую так упорно не хотел терять, и спрятал голову в подушку. Руки Лены, ножные, понимающие, почти материнские, ласкали его, как ребенка.

С того дня все сразу нахлынуло на него, чудовищно выросло, изменилось. Казалось невероятным, что за несколько часов так круто может измениться жизнь. Он даже не понимал, как это случилось. Все вдруг смешалось. Потом не однажды он думал об этом, старался понять. «Как все это началось, как было…» — удивленно спрашивал он себя. Может, это правда, что судьба человека написана там, наверху, на звездах. Так говорила Лена. Лена часто брала его за подбородок, поднимала его голову к небу и говорила: «Смотри на звезды, дорогой: там написано твое будущее…» Наверху, в небе, Лена выбрала для него огромную звезду. Он и сам не знал как, но Лена полностью завладела им. Сначала, пожалуй, он немного тяготился этим. В те дни он очень сблизился с Чемой. Чема смеялся: «Послушай, я никогда не видел такого безумства. Мне она сразу дала отставку. Теперь ты пропал, парень». Потом, когда Чема должен был возвратиться в поместье — кажется, неделю спустя, — Мигелю не хотелось с ним расставаться, и он даже пошел провожать его на станцию. Они хлопали друг друга по спине, и Чема говорил: «Послушай, ты пиши. Держи меня в курсе. Может, через несколько дней мне опять удастся удрать… Я тут же сообщу тебе». — «Да, да, обязательно…» — отвечал Мигель. Ему и в самом деле не хотелось расставаться с ним. У Чемы, который тоже был не дурак, отлично шли дела с той блондинкой, и это было на руку им с Леной. «Звони мне», — крикнул он Чеме, когда поезд уже тронулся. Он и сам не понимал, как это произошло, но после отъезда Чемы Лена стала красть у него целые дни. Только противно было, что Томас относился к нему хорошо. Сперва Лена соблюдала какие-то приличия, — они встречались тайком, — но понемногу все стало обычным, в порядке вещей, и он в конце концов перестал удивляться. «Ладно, они люди образованные, знают как надо, а все остальное — ерунда», — думал он. Лена, конечно, была неутомимой и нетерпеливой. За неделю он совсем выбился из сил. Но он не мог уйти от нее. Что-то происходило с ним, чего никак не объяснишь. Да и не хотелось ничего объяснять. «Зачем, если все идет хорошо». Лена затягивала его, как болото засасывает людей, — он сам где-то читал об этом. Лена и правда ему нравилась, она была настоящая женщина. Понемногу он узнавал эту супружескую пару. Томас не был таким важным сеньором, каким показался ему вначале, но он был очень умный, образованный и ворочал такими суммами, от которых у Мигеля кружилась голова. Любопытство его было возбуждено. «Они, должно быть, очень богатые, потому что живут на широкую ногу и ничего не делают, насколько мне известно…» — думал он. Они были веселые, любили развлекаться и выпивали реки, вернее — моря вина. Они были щедрыми, радушными хозяевами, и поэтому от них было трудно отделаться. Да, он жил вместе с ними, рядом. И как жил! Он превосходно ладил с обоими. Потому что теперь, когда ему не нужно было ничего скрывать, он часто по-дружески беседовал с Томасом. И Томас всегда рассказывал интересные вещи и давал ему полезные советы, почти как родному сыну. Иногда они проводили вечер втроем. За окном зияла черная мгла, а они сидели в гостиной и разговаривали о жизни. Бог ты мой, как Томас разбирался в жизни! По сравнению с Томасом Мигель был жалким щенком, не больше. Когда он слушал Томаса, им овладевало злое желание: жить, путешествовать, узнавать. Вот это да, вот это человек! Он объездил полсвета, и теперь его уже ничем не удивишь. И он правильно относится к любовным делам Лены. «Она еще молодая, совсем девочка… — потягивая коньяк, однажды объяснил ему Томас. — Я ее очень люблю, она для меня как дочь, и я понимаю ее чувственную натуру. Вот так мы и живем». И он был согласен с Томасом. К чему осложнять себе жизнь, когда все можно уладить мирно? «Да, эти двое, как говорится, идеальная супружеская чета». Хотя, конечно, вряд ли они были женаты. Но в данном случае это не имело никакого значения. Так жить ему нравилось. Вот что значит понимать жизнь.

Проходили дни, недели. Он не замечал их. У него стали ухудшаться отношения с Лоренсо. Разумеется, Лоренсо был прав. Из-за Лены Мигель точно сошел с ума и совсем забросил дела. Голова его была занята теперь другими вещами. Он даже и думать не мог о работе. Однажды у него произошел неприятный разговор с Лоренсо. Тот сказал, что, если так будет продолжаться и дальше, он выйдет из дела: он уже по горло сыт его долгами и промашками. Вот уже два месяца, как Мигель не платит свою часть за аренду «студии» и ничем не занимается. Мигель расстроился. Он понимал, что Лоренсо прав, но все-таки ему стало неприятно. Лена сразу же это почувствовала, и он все рассказал ей начистоту. С ней было легко, ей можно было называть вещи своими именами. Она понимала с полуслова. Правда, в последнее время он начал кое-что замечать, под их крышей чем-то запахло. «Здесь не чисто», — подумал он. Чем больше они сближались, тем больше он убеждался, что прав. Понемногу он разобрался, в чем дело. Кажется, у них были доллары в Маниле. На них они контрабандой покупали лекарства, антибиотики и другие еще более щекотливые вещи. Разумеется, он только строил догадки. Но Томас и Лена, бесспорно, занимались аферами, и крупными. «В сравнении с ними наши делишки — детская забава, — подумал он. — Эти играют по крупной и вон как живут». Он намекнул об этом Лене, сделав невинные глаза (он уже знал, как и когда надо их делать). Лена, наверное, передала Томасу. И очень хорошо, потому что несколько дней спустя тот позвал его к себе. Они были одни, смеркалось: там, внизу, в городе, зажигались первые огни. Глядя на террасу, Томас заговорил: «Мигель, мы полюбили тебя. Ты стал как свой…» Он молча слушал, а сердце стучало от скрытой радости: пам, пам, пам. Да, так оно и было, как он предполагал. Конечно, Томас не сказал прямо, все было шито-крыто. Томас умел обряжать вещи в достойные, невинные и естественные одежды. «Нам нужен человек, которому мы могли бы доверять, кто стал бы для нас лучшим другом… — говорил он, глядя вдаль голубыми спокойными глазами. — Какой-нибудь юноша, вроде тебя: умный, деловой, смелый…» Да, жизнь была прекрасной. Жизнь прекрасна, какое может быть тут сомнение.