– Смотрите, сэр. – Рич протягивает сложенный листок. – Мы побеседовали. Я все записал.

– Разыграйте со мной. – Он садится. – Я Мор. Вы – Рич.

Рич смотрит непонимающе.

– Закрыть ставни? – продолжает Кромвель. – Действие происходит в темноте?

– Я не хотел, – неуверенно начинает Рич, – уходить от него, не сделав последней попытки…

– Понимаю. У вас своя тактика. Но почему он согласился говорить с вами, если не говорил со мной?

– Потому что он считает меня никем. Пустым местом.

– В то время как вы – генеральный стряпчий, – с издевкой произносит он.

– И мы стали разбирать умозрительные случаи.

– Словно в Линкольнс-инн после ужина?

– Сказать по правде, сэр, я его пожалел. Он скучает по разговорам, и вы знаете, как его трудно остановить. Я сказал, предположим, парламент издаст указ, что я, Ричард Рич, отныне король. Признаете ли вы меня? Он рассмеялся.

– Что ж, согласитесь, это и впрямь маловероятно.

– Я настаивал, и он ответил, да, венценосный Ричард, я вас признаю, ибо парламент вполне на такое способен, а учитывая последние события, я не удивлюсь, проснувшись однажды под властью короля Кромвеля; если портной может стать королем Иерусалимским, сын кузнеца вполне может сесть на престол Англии.

Рич умолкает: не оскорбился ли собеседник?

– Когда стану королем Кромвелем, – ухмыляется Кромвель, – я сделаю вас герцогом. Так в чем суть, Кошель?.. Или сути-то нет никакой?

– Мор сказал, ладно, вы привели пример, я приведу другой. Предположим, парламент издаст указ, что Бог отныне не Бог, что тогда? Я ответил, указ не будет иметь силы, потому что парламент не правомочен в таких вопросах. Тогда он сказал, ну вот, молодой человек, по крайней мере, вы способны распознать явную нелепость. Потом замолчал и взглянул на меня, словно говоря: вернемся в реальный мир. Я сказал, давайте разберем промежуточный вариант. Вы знаете, что парламент провозгласил нашего государя главой церкви, почему вы не признаете это решение, как в случае объявления меня королем? И он сказал – как будто наставляя ребенка, – тут разные случаи. Первый вопрос – светский, и парламент правомочен выносить по нему решения. Второй относится к духовной сфере, а следовательно, вне компетенции парламента.

Кромвель смотрит на Рича во все глаза. Говорит:

– Папист несчастный.

– Да, сэр.

– Мы знаем, что он так думает. Он никогда не признавал этого вслух.

– Он сказал, есть высший закон над этой страной и над всеми остальными, и коли парламент преступает закон Божий…

– Читай папский – ибо они для него одно, это он не сможет оспорить, верно? Зачем бы он постоянно испрашивал свою совесть, если бы не проверял день и ночь, согласуется ли она с Римской церковью, его главной путеводительницей? Мне кажется, если он недвусмысленно отрицает компетенцию парламента, он отрицает и королевский титул. А это государственная измена. И все же… – Кромвель пожимает плечами, – насколько прочна наша позиция? Можем ли мы доказать, что отрицание было злонамеренным? Он скажет, мы просто болтали, чтобы скоротать время. Разбирали умозрительные случаи, и слова, произнесенные в таких обстоятельствах, не имеют юридической силы.

– Присяжные такого не поймут. Они заставят его признать собственные слова. В конце концов, он понимал, что это не спор студентов-правоведов.

– Верно. В Тауэре таких споров не ведут.

Рич протягивает листки.

– Я все записал по памяти как мог точно.

– Свидетели есть?

– Тюремщики входили и выходили, укладывали книги в ящик. У него было много книг. Не вините меня за небрежность, сэр, откуда мне было знать, что он вообще со мной заговорит.

– Я и не виню. – Он вздыхает. – На самом деле, Кошель, вы – мое бесценное сокровище. Вы повторите это в суде?

Рич неуверенно кивает.

– Я жду от вас твердого «да». Или «нет». Если опасаетесь, что вам не хватит духу, будьте добры сказать это сейчас. Если проиграем еще один процесс, мы можем попрощаться с местами. И все наши труды пойдут прахом.

– Понимаете, он никогда не упускал случая вспомнить мои юношеские слабости, – говорит Рич. – Указывал на меня как на дурной пример в своих проповедях. Так пусть следующую проповедь читает на плахе!

Накануне казни Фишера Кромвель приходит к Мору. Берет с собой надежную стражу, но оставляет ее снаружи и входит к арестанту один.

– Я привык, что штора опущена, – говорит Мор почти весело. – Вы не против посумерничать?

– Вам незачем бояться солнца. Его нет.

– Вулси хвастал, что умеет менять погоду, – произносит Мор со смешком. – Спасибо, что навестили меня теперь, когда нам больше не о чем говорить. Или есть о чем?

– Завтра рано утром стража придет за епископом Фишером. Я боюсь, она вас разбудит.

– Я был бы плохим христианином, если бы не бодрствовал вместе с ним. – С лица Мора сошла улыбка. – Я слышал, король смягчил ему казнь.

– Фишер очень стар и хил здоровьем.

Мор отвечает с едкой учтивостью:

– Я стараюсь, как могу. Но быстрее, чем позволяет природа, не одряхлеешь.

– Послушайте. – Кромвель тянется через стол, стискивает руку Мора – сильнее, чем намеревался. Хватка кузнеца, думает он. Мор невольно морщится. Кожа на исхудавших пальцах суха, как бумага. – Послушайте. Когда предстанете перед судом, бросьтесь на колени и молите короля о пощаде.

Мор спрашивает удивленно:

– И чем мне это поможет?