И едва не добилась успеха, подумал я.

Я сказал, не пытаясь защитить ни свою политику, ни политику компании:

– Простите, а кто такой Родбери?

– Мой брат, Родди. Конечно же, Родди.

– Могу ли я встретиться с вашей матерью? – спросил я.

– Зачем?

– Чтобы засвидетельствовать ей свое почтение.

Отказать Элисон не успела. Полузакрытая дверь распахнулась под нажимом трости, находившейся в руках худой хромой женщины лет семидесяти с небольшим. Она приближалась медленно и угрожающе и, прежде чем я поднялся на ноги, уведомила меня, что я чудовище.

– Вы тот человек, не так ли, – прошипела она сквозь зубы, – который утверждает, что я изменяла мужу с Джексоном Уэллсом? С Джексоном Уэллсом! – Ее тонким голосом говорил весь мир попранных классовых различий. – Отвратительный человек! Я предостерегала сестру, что ей не следует выходить за него замуж, но она была упряма и не желала слушать. Он был для нее недостаточно хорош. И вы можете думать, что я… я… – У нее почти не находилось слов. – Я едва могла быть учтивой с этим человеком – и он был почти на двадцать лет моложе меня.

Она дрожала от негодования. Ее дочь поднялась, взяла мать за локоть и подвела к одному из кресел, незыблемая твердость которого неожиданно помогла старой женщине прийти в себя.

У нее были коротко стриженные белые вьющиеся волосы, высокие скулы; должно быть, когда-то она была красива, но то ли боль, то ли постоянные сетования на жизнь придали ее губам выражение вечного недовольства. Я подумал о Сильве, о ее яркой прелести и решил, что ей с этой женщиной, пожалуй, не стоит встречаться.

Я сказал без особых эмоций:

– Кинокомпания обсуждала с Говардом Тайлером изменения, которые хотела внести в определенные моменты действия книги. Сам я не участвовал в этом. Я был привлечен к работе уже после того, как основные изменения были согласованы. Тем не менее я считаю, что они были необходимы, поскольку делают картину сильной и зрелищной, хотя я понимаю ваше недовольство.

– Недовольство!

– В таком случае возмущение. Но поскольку ваша фамилия нигде не упоминается, поскольку сюжет придуман, то почти никто не найдет связи между фильмом и вами.

– Не будьте глупцом. Над нами будет смеяться весь Ньюмаркет.

– Я так не думаю, – возразил я. – Все это было так давно. Но я хотел бы задать вам вопрос и надеюсь, что вы не откажетесь ответить на него. Действительно ли ваша сестра Соня так глубоко уходила в воображаемую жизнь, как это описал в своей книге Говард? Была ли она в реальной жизни мечтательной молодой женщиной?

Пока Одри думала, Элисон сказала:

– Я никогда не встречалась с ее мужем и почти совсем не помню ее. Мне было только четырнадцать лет.

– Шестнадцать, – резко поправила ее мать. Элисон метнула на мать сердитый взгляд; у той был несколько самодовольный вид. Я понял, что между матерью и дочерью существовали трения, лишь наполовину подавленные правилами хорошего тона.

– Грезы? – напомнил я.

– Моя сестра, – зло произнесла Одри Висборо, – готова была броситься на каждого мужчину в брюках для верховой езды. Она несла чепуху о любовниках, которых у нее никогда не было. Очень глупо. Признаю, что я упомянула об этом Говарду, когда он впервые пришел сюда. Джексон Уэллс неплохо смотрелся в одежде наездника и, конечно, затрясся, когда Соня стала строить ему глазки. Никаких оснований для женитьбы не было.

– Э… – произнес я, не зная, что сказать.

– По крайней мере, свою дочь я уберегла от такой ошибки.

Элисон, ее незамужняя дочь, бросила на нее взгляд, полный застарелой горькой обиды. Я дипломатично прочистил горло и спросил:

– У вас случайно не найдется фотографии вашей сестры?

– Я думаю, нет.

– Даже времен вашей юности? Одри строго сказала:

– Соня была поздним и нежданным ребенком, она родилась, когда я уже была взрослой. Я полагаю, что сначала она была довольно милой девочкой. Я не очень много общалась с ней. Потом я вышла замуж за Руперта, и вот… Поведение Сони стало невыносимым. Она не слушалась меня.

– Но… когда она умерла таким образом?.. – Я оставил вопрос открытым, на него можно было дать какой угодно ответ.

Одри слегка вздрогнула.

– Ужасно! – сказала она, но это слово и эта дрожь были автоматическими, эмоции умерли давным-давно.

– У вас есть какие-нибудь соображения по поводу того, почему она умерла? – спросил я.

– Мы уже много раз повторяли, что нет.

– И это жестоко, – тем же тоном добавила Элисон, – что вы со своим фильмом вторгаетесь в нашу жизнь.